Вт, 11.12.2018, 03:28
Приветствую Вас Гость | RSS

  • О, спорт, ты - мир! (68)
    [Планета людей]
  • Котейки (102)
    [Знаки. Символизм]
  • Театр + ТВ (14)
    [Взгляд]
  • На западном направлении (57)
    [Блоги участников]
  • Архитекторы (12)
    [Архитектура]
  • [ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
    • Страница 1 из 1
    • 1
    Ракурсы » Миры земные » Планета людей » Друзья советского народа
    Друзья советского народа
    MelodiaДата: Вс, 18.11.2018, 18:05 | Сообщение # 1
    Группа: Летописец
    Сообщений: 3092
    Статус: Offline
    Кармен Роман Лазаревич

    (1906-1978) советский кинодокументалист

    Если кинохронике уже около ста лет, то кинопублицистика — сравнительно молодое искусство, которое вполне умещается в биографию одного поколения мастеров. Среди тех, кто возвысил документальное кино до искусства, одно из первых мест принадлежит Роману Кармену.Его фильмы широко известны, отмечены многими фестивальными наградами, а главное, имеют успех у массового зрителя. Кроме того, они сыграли важную роль в развитии мировой кинодокументалистики. У Романа Кармена появилось много учеников и последователей, еще больше поклонников, в том числе и в среде самых взыскательных и требовательных мастеров экрана и кинохроники. В его творчестве соединились умение художника и страсть бойца. Он открыл новые темы и образы, новые земли, еще не освоенные кинематографом.

    Роман Лазаревич Кармен родился в рабочем районе города Одессы. Детство было трудное. Его отец, писатель Л.О. Кармен, безвременно погиб в бурные революционные годы. В свое время он приобрел известность в широких читательских кругах своими рассказами, очерками и повестями о людях «дна», о рабочих каменоломен, «дикарях» одесского порта. Героями многих его рассказов были рабочие-революционеры. Книги Л.  Кармена «На дне Одессы», «Дикари» и другие пользовались большой популярностью. Он обладал тонким юмором и был добрым человеком.
    Когда-то отец подарил Роману фотоаппарат «Кодак», который, наверное, и стал началом творческой жизни будущего знаменитого кинооператора. Самыми трудными в биографии Романа Кармена стали, пожалуй, 1920—1922 годы. Именно тогда он потерял отца, тяжело перенес сыпной тиф. Мальчику в то время было тринадцать лет, он учился в трудовой школе и в свободное время подрабатывал — торговал газетами на улицах Одессы, был подручным, чем-то вроде мальчика на побегушках в гараже Совморфлота и гордо приносил домой воинский паек.В 1922 году Роман Кармен приехал в Москву, где собирался продолжить учебу. С треском провалившись на экзамене в МВТУ им. Баумана, он оставил мечту о техническом образовании.
    Но учиться очень хотелось, и Кармен поступил на вечерний рабфак. Здесь он снова начал заниматься фотографией. Первые его снимки были опубликованы в рабфаковской стенгазете, после чего Роман решил попытаться пристроить их в какой-нибудь журнал. Он отправился в «Огонек», который тогда только что начал издаваться. Руководители журнала М. Кольцов и Е. Зозуля тепло встретили молодого человека и, посмотрев его фотографии, вручили ему корреспондентское удостоверение, подписанное Кольцовым. Это свое первое удостоверение Роман Лазаревич Кармен хранил до конца жизни.В сентябре 1923 года в «Огоньке» появился снимок с подписью «Фото Р. Кармена». Тогда по заданию редакции он снял известного болгарского революционера Васила Коларова, прибывшего в Москву после сентябрьского революционного восстания в Болгарии. Собственно, с этого номера «Огонька» Кармен и отсчитывал начало своей работы в журналистике, а впоследствии и в документальном кино.
    Он самозабвенно увлекся фотографией, а журналистика привлекала его возможностью всегда быть в гуще событий. Роман Кармен очень много снимал. Особенно любил событийный репортаж. Он снимал репортажи о жизни страны, снял похороны Ленина, приезд в Советский Союз Горького. В это же время в печати стали появляться его очерки и корреспонденции. В 1926 году на первой выставке советского фоторепортажа был целый стенд с работами Романа Кармена. Ему присудили почетный диплом «За динамичное построение кадра, за высокую технику работ».
    На фотосъемках Кармен часто встречался с операторами, которые снимали кинохронику. Он с завистью наблюдал, как они работают, и все больше сознавал, как ему «тесно» в статичном фотографическом кадре. Роман Лазаревич Кармен видел, какие богатые возможности для отражения жизни дает кино в сравнении с фотографией. И он начал серьезно думать о профессии кинорепортера.
    Осенью 1928 года Кармен пришел в ГТК — тогдашний Государственный техникум кинематографии. Чтобы сдать экзамен, он на полгода отложил в сторону фотокамеру, бросил работу и, запершись в четырех стенах, взялся за математику, физику, химию. В конце концов он добился своего и поступил на операторский факультет ГТК.После первого года обучения, на летних каникулах Кармен вместе со своим другом А. Самсоновым, тоже студентом ГТК, достали съемочную камеру «Кинамо» и обратились на студию кинохроники с просьбой дать им пленку и поручить съемки в районах коллективизации. Пленку им дали, даже больше, чем они рассчитывали получить. С этим багажом они и отправились в путь. Съемки, сделанные во время этой поездки, вошли несколькими сюжетами в журналы «Совкинохроники». После второго курса Роман Кармен вместе с приятелями по заказу Украинской студии снимал короткометражный хроникальный фильм «Фабрика-кухня».Во время третьих каникул талантливый и опытный документалист Владимир Ерофеев пригласил его в первую звуковую киноэкспедицию на съемки фильма «Далеко в Азии». Уроки этого первого кинопутешествия оказались очень полезными и запомнились на всю жизнь. Так прошли четыре года обучения, и Роман Лазаревич Кармен получил диплом кинооператора. Его направили на студию кинохроники, где он работал почти до конца жизни.Роман Кармен стал увлеченно заниматься кинорепортажем. Каждый выезд на событийную съемку он воспринимал как ответственное задание, и самый, казалось бы, незначительный сюжет для киножурнала представлялся ему очень важным и вызывал щемящее чувство творческого беспокойства. В своих репортажах Кармен стремился использовать все выразительные средства, вскоре он начал заниматься синхронно-звуковым репортажем, который предоставлял еще более богатые возможности для творчества. Роман Кармен брал синхронную камеру в Арктику, снимал в полярную ночь фильм «Седовцы». Она была с ним и на фронте, и в зале Международного трибунала в Нюрнберге, в открытом море, на стальных платформах во время съемок фильма о нефтяниках Каспия, в Индии, Индонезии, во Вьетнаме, на Кубе. Большим событием для Кармена стало участие в Каракумском автопробеге, когда Горьковский автомобильный завод решил испытать свои машины в труднейших условиях различных дорог и бездорожья. В автопробеге участвовал также известный кинооператор Эдуард Тиссэ.Роман Лазаревич Кармен стремился показать не столько испытание машин, сколько испытание воли, выносливости и целеустремленности людей. Когда же колонна машин, преодолев множество трудностей, прибыла наконец в Москву и направилась к Красной площади, там шел многолюдный митинг солидарности с испанским народом. И Кармен тут же принял решение лететь в Испанию.Так было всегда. Талантливый и энергичный кинодокументалист преодолевал все препятствия и отправлялся с кинокамерой в горячие точки планеты. Через некоторое время в «Известиях» появились не только фотографии Кармена, но и его корреспонденции из Испании. Он и здесь остался верен себе, легко овладел новой для него профессией и стал писать журналистские материалы.В Испании Роман Кармен познакомился с Хемингуэем, много ездил по фронтам, снимал бои, митинги, беженцев на дорогах в Мадрид, объездил с камерой почти всю страну. Потом на экраны вышли двадцать два выпуска кинохроники «К событиям в Испании», которые сняли Кармен и его товарищи. Жизнь оператора-хроникера складывается необычно. В чем-то она напоминает жизнь путешественника. Сегодня здесь — завтра там. После Испании Кармен почти год провел в Арктике на острове Рудольфа: участвовал в экспедиции, снаряженной на поиски летчика Леваневского. Вернувшись из Заполярья, он улетел в Китай, где началась борьба с японцами. После Китая — снова на Север. На этот раз он принял участие в экспедиции по спасению ледокола «Георгий Седов». Во многом благодаря Роману Кармену сейчас в архиве находятся уникальные кадры, на которых запечатлены эпизоды отечественной и мировой истории.С первого дня войны советские кинооператоры стали военными людьми в полном смысле этого слова. Кармен был назначен руководителем одной из фронтовых киногрупп. Он принимал участие в создании кинолетописи Великой Отечественной войны: снимал разгром немцев под Москвой, блокадный Ленинград, Сталинградскую битву и пленение фельдмаршала Паулюса, взятие Берлина. Его камера запечатлела торжественный акт капитуляции фашистской Германии. В 1946 году он присутствовал на Нюрнбергском процессе, создав фильм «Суд народов».Кончилась война, и боевые эпизоды сменились на экране темами мира и труда. Роман Кармен снимает фильм «Повесть о нефтяниках Каспия». Через несколько лет он снял его продолжение — «Покорители моря».В 1954 году он отправляется во Вьетнам, где ведет съемки в боевых условиях. С камерой в руках ему пришлось прошагать сотни километров по джунглям, под бомбежками, по горным тропинкам, в зной и в тропические ливни.В 1955 году Роман Лазаревич Кармен снимает фильм «Утро Индии». Эта работа тоже проходила в трудных климатических условиях, но все работали с большим энтузиазмом и полной отдачей. Кармен был руководителем съемочной группы и режиссером, имел в своем подчинении большую группу операторов и сам мог не снимать: у него хватало дел и без этого. Но он говорил: «Я не могу работать без камеры в руках, ведь я все свои мысли, все, что я задумываю, хочу выразить через камеру, и вообще, пока у меня будут силы, я буду держать камеру в руках». Затем последовали фильмы о Латинской Америке.В кинематографе все расписано по дням и по часам. У этого «конвейера» Роман Кармен проработал полвека. Он не научился в жизни лишь одному — равнодушию. Человек, повидавший весь мир, бывший очевидцем, участником и летописцем событий истории, был полон самых смелых творческих планов и органически не мог произносить слова «не интересно» или «мне безразлично».Почти в семьдесят лет он взвалил на себя еще одну огромную работу — создание двадцати телевизионных фильмов о Великой Отечественной войне по заказу американцев. Кармен считал своим долгом воспользоваться возможностью рассказать посредством телевидения американскому народу всю правду о войне. Поэтому сериал и был назван «Неизвестная война». Острая полемика с американскими продюсерами по поводу каждой строчки, каждого слова текста стоила ему колоссального нервного напряжения, но он делал это терпеливо и настойчиво. Порой легче было встать из-за стола и прервать переговоры, чем убедить, доказать свою правоту, но Кармен все-таки доказывал и отстаивал свою точку зрения.Он торопился успеть сделать фильм так, как он это видел и понимал. Он боялся не за себя, он боялся каких-нибудь неожиданных событий, которые могли бы прервать эту работу. Хотя чувствовал себя уже неважно. В одном из писем от 5 апреля 1978 года (за двадцать три дня до смерти) Роман Лазаревич Кармен писал: «Я сейчас весь без остатка погружен в завершение трудного и очень сложного дела с этими фильмами для американского телевидения. Буквально света божьего не вижу, поднимаюсь в шесть утра, а завершаю рабочий день далеко за полночь. Силы иссякают, сердце напоминает о себе постоянно, ведь два инфаркта я уже имел, казалось бы, нужно беречь себя, а я вот так играю с огнем».
    Игра с огнем стала для него обычной. В самом деле, он так и не почувствовал себя стариком и работал до последнего дня своей долгой рабочей жизни. Смерть совладала с ним лишь в тот момент, когда он уже закончил свой последний, поистине неимоверный труд — серию фильмов о Великой Отечественной войне. Он только что смонтировал двадцатый фильм из этой серии, быть может лучший из всех, какие он создал за всю свою жизнь, — фильм «Неизвестный солдат». Смонтировал, озвучил его, сам наговорил на пленку свой, как всегда, типично «карменовский», берущий за душу текст. И как только работа была полностью завершена, умер. Это была в полном смысле слова солдатская смерть на боевом посту.


    Если человек сделал тебе больно, не отвечай ему тем же, сделай добро. Ты другой человек. Ты лучше.

    Сообщение отредактировал Melodia - Вс, 18.11.2018, 18:15
     
    ПирксДата: Вс, 18.11.2018, 19:20 | Сообщение # 2
    Группа: Антилетописец
    Сообщений: 3667
    Статус: Offline
    Интересно, работал, оказывается , на острове Рудольфа. Только он не француз, Мелодия, как Вы утверждали раньше.
     
    lu-chiaДата: Вс, 18.11.2018, 20:12 | Сообщение # 3
    Группа: wing
    Сообщений: 25071
    Статус: Offline
    Melodia, спасибо!
    Это было время людей-великанов..
    а потом разучились таких делать
     
    MelodiaДата: Вс, 18.11.2018, 21:22 | Сообщение # 4
    Группа: Летописец
    Сообщений: 3092
    Статус: Offline
    Цитата Пиркс ()
    Только он не француз, Мелодия, как Вы утверждали раньше.
    Одесса, Пиркс , маленький Париж с видом на море))
    Цитата lu-chia ()
    Это было время людей-великанов..


     

    Первый американский город, в котором первые рабочие отказалась грузить военные припасы для колчаковской армии, был город Портленд на берегу Тихого океана. В этом-то городе, 22 октября 1887 г., родился Джон Рид.
    Его отец был одним из крепких, прямодушных пионеров, каких Джек Лондон изображал в своих рассказах об американском Западе. Это был человек острого ума, ненавидевший лицемерие и притворство. Вместо того чтобы держать руку влиятельных и богатых людей, он выступал против них, и, когда тресты, точно гигантские спруты, захватили в свои лапы леса и другие природные богатства штата, он повёл с ними ожесточённую борьбу. Его преследовали, избивали, увольняли со службы. Но он ни разу не капитулировал перед врагами.Таким образом, от своего отца Джон Рид получил хорошее наследство — кровь бойца, первоклассный ум, смелый и мужественный дух. Его блестящие дарования проявились рано, и по окончании средней школы он был послан учиться в знаменитейший университет Америки — Гарвардский. Сюда обычно посылали своих сынков нефтяные короли, угольные бароны и магнаты стали. Они отлично знали, что их сынки, проведя четыре года в занятиях спортом, в роскоши и в «бесстрастном изучения бесстрастной науки», вернутся с душою, абсолютно свободной от малейшего налёта радикализма. Таким именно способом в колледжах и университетах десятки тысяч американских юнцов превращаются в защитников существующего порядка — в белую гвардию реакции.
    Джон Рид провёл четыре года в стенах Гарварда, где сделался благодаря своему личному обаянию и талантам всеобщим любимцем. Он ежедневно сталкивался о юными отпрысками богатых и привилегированных классов. Он слушал напыщенные лекции правоверных учителей социологии. Он слушал проповеди верховных жрецов капитализма — профессоров политической экономия. И кончил тем, что организовал Социалистический клуб в самом центре этой твердыни плутократии. Это был удар прямо в физиономию учёным невеждам. Его начальники утешали себя мыслью, что это просто мальчишеская блажь. «У него пройдёт этот радикализм, — говорили они, — как только он выйдет из ворот колледжа на широкую арену жизни».
    Джон Рид кончил курс наук, получил учёную степень, вышел в широкий мир и в невероятно короткий срок покорил его. Покорил своей любовью к жизни, своим энтузиазмом и пером. Ещё в университете в роли редактора сатирического листка Lampoon («Насмешник») он уже показал себя мастером лёгкого и блестящего стиля. Теперь с его пера полились потоком стихотворения, рассказы, драмы. Издатели забрасывали его предложениями, иллюстрированные журналы начали платить ему чуть не баснословные суммы, крупные газеты заказывали ему обзоры важнейших событий иностранной жизни.Так он стал странником больших дорог мира. Кто желал быть в курсе современной жизни, тому достаточно было следовать за Джоном Ридом, ибо всюду, где случалось что-нибудь значительное, он неизменно поспевал, как некий буревестник.
    В Петерсоне стачка текстильных рабочих превратилась в революционную бурю — Джон Рид оказался в самой гуще.
    В Колорадо рабы Рокфеллера выползли из своих окопов и отказались туда вернуться, несмотря на дубинки и винтовки вооружённой стражи, — и Джон Рид уже тут заодно с мятежниками.В Мексике закабалённые крестьяне (пеоны) подняли знамя бунта и под начальством Виллы двинулись на Капитолий — и Джон Рид верхом на коне шёл рядом с ними.Отчёт об этом последнем подвиге появился в журнале «Метрополитен», а позднее — в книге «Революционная Мексика». Рид в лирических тонах описал алые и пурпурные горы и обширные пустыни, «кругом защищённые исполинскими кактусами и испанскими иглами». Его пленили безбрежные равнины, но в ещё большей степени её обитатели, беспощадно эксплуатируемые помещиками и католической церковью. Он описывает, как они сгоняют свои стада с горных лугов, стремясь присоединиться к освободительным армиям, как они поют свои песни у лагерных костров по вечерам и, несмотря на голод и холод, в лохмотьях, босые, великолепно дерутся за землю и волю.Грянула империалистическая война — и Джон Рид всюду, где грохочут пушки: во Франции, Германии, Италии, в Турции, на Балканах и даже здесь, в России. За свои разоблачения предательства царских чиновников и за собирание материалов, доказывающих их участие в организации еврейских погромов, он был арестован жандармами вместе с знаменитым художником Бордманом Робинсоном. Но, как и всегда, благодаря искусной интриге, счастливой случайности или остроумной проделке, он вырвался из их когтей и, смеясь, бросился в следующую авантюру.
    Опасность никогда не могла его удержать. Она была его родной стихией. Он всегда пробирался в запретные зоны, на передовые линии окопов.Как живо воскресает в моей памяти моя поездка с Джоном Ридом и Борисом Рейнштейном на Рижский фронт в сентябре 1917 г.! Наш автомобиль направлялся к югу, в сторону Вендена, когда германская артиллерия стала засыпать гранатами деревушку на восточной стороне. И эта деревушка вдруг стала для Джона Рида самым интересным местом в мире! Он настоял на том, чтобы мы поехали туда. Мы осторожно ползли вперёд, как вдруг позади нас разорвался огромный снаряд, и участок дороги, который мы только что проехали, взлетел на воздух чёрным фонтаном дыма и пыли.Мы в испуге судорожно ухватились друг за друга, но спустя минуту Джон Рид уже сиял восторгом. По-видимому, какая-то внутренняя потребность его натуры была удовлетворена.Так странствовал он по всему миру, по всем странам, по всем фронтам, переходя от одного необычайного приключения к другому. Но он был не просто авантюрист, путешественник-журналист, зритель со стороны, спокойно наблюдающий муки людей. Напротив, их страдания были его страданиями. Весь этот хаос, грязь, муки и кровопролития оскорбляли его чувство справедливости и приличия. Он настойчиво стремился добраться до корней всех этих зол, чтобы затем вырвать их с корнем.И вот он вернулся из своих странствий в Нью-Йорк, но не на отдых, а для новой работы и агитации.Вернувшись из Мексики, он объявил: «Да, в Мексике мятеж и хаос, но ответственность за всё это падает не на безземельных пеонов, а на тех, кто сеет смуту, посылая золото и оружие, т.е. на соперничающие друг с другом американские и английские нефтяные компании».
    Из Петерсона он возвратился за тем, чтобы организовать в огромнейшем зале Нью-Йорка, в Madison Square Gardens, грандиозное драматическое представление, названное «Битва петерсонского пролетариата с капиталом».Из Колорадо он вернулся о повествованием о расправе в Лудло, отчасти затмившем своими ужасами ленский расстрел в Сибири. Он рассказал, как шахтёров выбрасывали из их домов, как они жили в палатках, как эти палатки были облиты керосином и подожжены, как бегущих рабочих расстреливали солдаты — и как погибло в пламени два десятка женщин и детей. Обращаясь к Рокфеллеру — королю миллионеров, он сказал: «Это ваши шахты, это ваши наёмные бандиты и солдаты. Вы убийцы!».И с поля сражений он вернулся не с пустой болтовней о жестокостях той или другой воюющей стороны, но с проклятиями самой войне как одному сплошному зверству, как кровавой бане, организованной враждующими между собою империализмами. В «Либерейторе» («Освободитель»), радикальном революционном журнале, в который он безвозмездно отдавал лучшие свои писания, он напечатал яростную антимилитаристскую статью под лозунгом «Добудь смирительную рубашку для своего солдата-сына». Вместе с другими редакторами он был привлечён к нью-йоркскому суду за государственную измену. Прокурор всеми силами старался добиться обвинительного приговора от патриотически настроенных присяжных; он дошёл даже до того, что поместил близ здания суда оркестр, игравший национальные гимны во всё время судоговорения! Но Рид и его товарищи твёрдо отстаивали свои убеждения. Когда Рид мужественно заявил, что он считает своим долгом бороться за социальную революцию под революционным знаменем, прокурор задал ему вопрос:«Но в нынешней войне вы воевали бы под американским флагом?»
    «Нет!» — категорически отвечал Рид.
    «Почему же нет?»
    В ответ на это Рид произнёс страстную речь, в которой обрисовал ужасы, свидетелем коих он был на поле сражения. Описание получилось настолько живое и сильное, что даже некоторые из предубеждённых мелкобуржуазных присяжных расчувствовались до слёз и редакторов оправдали.
    Как раз в момент вступления Америки в войну случилось так, что Рид подвергся операции, в результате которой лишился одной из почек. Врачи объявили его негодным для военной службы.«Потеря почки может освободить меня от службы войне между двумя народами, — объявил он, — но она не освобождает меня от службы войне между классами».Летом 1917 г. Джон Рид поспешил в Россию, где в первых революционных стычках распознал приближение великой классовой войны.
    Быстро проанализировав ситуацию, он понял, что завоевание власти пролетариатом логично и неизбежно. Но его волнуют промедления и отсрочки. Каждое утро он просыпался и с чувством, похожим на раздражение, убеждался, что революция ещё не началась. Наконец, Смольный подал сигнал и массы двинулись в революционную борьбу. Вполне естественно, что и Джон Рид пошёл вперёд вместе с ними. Он был вездесущ: при роспуске предпарламента, при постройке баррикад, при овациях Ленину и Зиновьеву, когда те вышли из подполья, при падении Зимнего дворца…Но обо всём этом он рассказал в своей книге.Он собирал материал повсюду, переходя о места на место. Он собрал полные комплекты «Правды», «Известий», всех прокламаций, брошюр, плакатов и афиш. К плакатам он питал особенную страсть. Каждый раз, когда появлялся новый плакат, он не задумывался сорвать его со стены, если он не мог добыть его иным способом.В те дни плакаты печатались в таком множестве и с такой быстротой, что трудно было найти для них место на заборах. Кадетские, социал-революционные, меньшевистские, левоэсеровские и большевистские плакаты наклеивались один на другой такими густыми слоями, что однажды Рид отодрал пласт в шестнадцать плакатов один под другим. Ворвавшись в мою комнату и размахивая огромной бумажной плитой, он воскликнул: «Смотри! Одним махом я сцапал всю революцию и контрреволюцию!»
    Так, разными способами он собрал великолепную коллекцию материалов. Она была так хороша, что когда после 1918 г. он прибыл в гавань Нью-Йорка, то агенты американского генерального атторнея (министр юстиции) отняли их у него. Ему удалось, однако, вновь завладеть ими и спрятать в нью-йоркской комнатушке, где среди грохота подземных и надземных поездов, пробегавших над его головой и под ногами, он на своей машинке написал «Десять дней, которые потрясли мир».
    Разумеется, американским фашистам нежелательно было, чтобы эта книга дошла до публики. Шесть раз врывались они в контору издательства, пытаясь украсть рукопись. На своей фотографии Джон Рид надписал: «Моему издателю Горацию Ливерайту, едва не разорившемуся при печатании этой книги».
    Эта книга не была единственным плодом его литературной деятельности, связанной с его пропагандой правды о России. Разумеется, буржуазия знать не хотела этой правды. Ненавидя русскую революцию и страшась её, буржуазия пыталась утопить её в потоке лжи. Бесконечные потоки грязной клеветы изливались с политических трибун, с экранов кинематографа, со столбцов газет и журналов. Журналы, некогда выпрашивавшие у Рида статьи, теперь не печатали ни одной строчки, написанной им. Но они не были в состоянии зажать ему рот. Он говорил на многолюдных массовых митингах.
    Он создал свой собственный журнал. Он сделался редактором лево-социалистического журнала «Революционный век», а затем и «Коммуниста». Он писал статью за статьёй для «Либерейтора». Он разъезжал по Америке, участвуя в конференциях, начиняя фактами всех окружающих, заражая энтузиазмом и революционным пылом, наконец, он организовал в центре американского капитализма Коммунистическую рабочую партию — совершенно так, как за десять лет до того он организовал Социалистический клуб в сердце Гарвардского университета.
    «Мудрецы» по обыкновению промахнулись. Радикализм Джона Рида оказался чем угодно, только не «преходящей блажью». Вопреки пророчествам соприкосновение с внешним миром отнюдь не исцелило Рида. Оно только усилило и укрепило его радикализм. Как глубок и крепок был теперь этот радикализм, буржуазия могла убедиться из чтения «Голоса труда», нового коммунистического органа, редактором которого был Рид. Американская буржуазия теперь поняла, что в её отечестве появился, наконец, подлинный революционер. Теперь одно это слово «революционер» повергает её в трепет! Правда, в отдалённом прошлом в Америке были революционеры, и даже сейчас там существуют общества, пользующиеся высоким почётом и уважением, вроде «Дщерей американской революции» и «Сынов американской революции». Этим реакционная буржуазия платит дань памяти революции 1776 г.. Но те революционеры давно отошли в иной мир. А Джон Рид был живой революционер, необычайно живой, он был вызов, он был бич для буржуазии!
    Ей оставалось теперь только одно — держать Рида под замком. И вот его арестовывают — не раз и не дважды, но двадцать раз. В Филадельфии полиция заперла зал собрания, не дав ему говорить. Но он влез на ящик из-под мыла и с этой кафедры обратился к огромной толпе, запрудившей улицу. Митинг имел такой успех, и так много в нём было сочувствующих, что когда Рида арестовали за «нарушение порядка», то нельзя было добиться от присяжных обвинительного приговора. Ни один американский город не чувствует себя спокойным, пока не арестовывает Джона Рида, хотя бы один раз. Но ему постоянно удаётся освободиться на поруки или добиться отсрочки суда, и он тотчас же спешит дать бой на какой-нибудь новой арене.
    У западной буржуазии вошло в привычку приписывать все свои бедствия и неудачи российской революции. Одно из самых злостных преступлений этой революции заключалось в том, что она превратила этого даровитого молодого американца в пламенного фанатика революции. Так думает буржуазия. В действительности это не совсем так.
    Не Россия превратила Джона Рида в революционера. Революционная американская кровь текла в его жилах со дня рождения. Да, хотя американцы постоянно изображаются тучной, самодовольной и реакционной нацией, но в жилах их всё же текут возмущение и бунт. Вспомните о великих мятежниках прошлого — о Томасе, Пэне, об Уолте Уитмэне, о Джоне Брауне и Парсонсе. А нынешние товарищи и соратники Джона Рида — Биль Гэйвуд, Роберт Майнор, Рутенберг и Фостер! Вспомните промышленные кровавые конфликты в Гомстеде, Пульмане в Лоренсе и борьбу Индустриальных рабочих мира (I.W.W.). Все они — и эти лидеры и эти массы — чисто американского происхождения. И хотя это в настоящее время не совсем очевидно, но в крови американцев есть густая примесь бунтарства.Следовательно, нельзя сказать, что Россия превратила Джона Рида в революционера. Но она сделала из него научно мыслящего и последовательного революционера. Это её великая заслуга. Она заставила его завалить свой письменный стол книгами Маркса, Энгельса и Ленина. Она дала ему понимание исторического процесса и хода событий. Она заставила его заменить свои несколько туманные гуманитарные взгляды жёсткими, грубыми фактами экономики. И она побудила его стать учителем американского рабочего движения и попытаться подвести под него тот же научный фундамент, который он подвёл под свои собственные убеждения.«Но не в политике твоя сила, Джон!» — говаривали, бывало, Риду его друзья. «Ты художник, а не пропагандист. Ты должен отдать свои таланты творческой литературной работе!» Он часто испытывал правду этих слов, ибо в голове его постоянно зарождались новые стихи, романы и драмы, они постоянно искали себе выражения, стремились облечься в определённые формы. И когда друзья настаивали, чтобы он отложил в сторону революционную пропаганду и сел бы за письменный стол, то он отвечал на это с улыбкой: «Хорошо, я сейчас это сделаю».Но он ни на минуту не прекращал своей революционной деятельности. Он просто не мог этого сделать! Русская революция захватила его целиком и безраздельно. Она сделала его своим адептом, заставила его подчинить свои колеблющиеся анархические настроения строгой дисциплине коммунизма; она послала его, как некоего пророка с пылающим факелом, в города Америки; она вызвала его в Москву в 1919 г. работать в Коммунистическом Интернационале над делом слияния двух коммунистических партий США.Вооружившись новыми фактами революционной теории, он вновь пустился в подпольное путешествие в Нью-Йорк. Выданный матросом и снятый с корабля, он брошен был в одиночку финляндской тюрьмы. Оттуда он снова вернулся в Россию, писал в «Коммунистическом интернационале», собирал материалы для новой книги, был делегатом на съезд народов Востока в Баку. Заболев тифом (заразившись им, вероятно, на Кавказе) и истощённый чрезмерной работой, он не устоял против болезни и в воскресенье, 17 октября 1920 г., скончался.
    Подобно Джону Риду были и другие бойцы, сражавшееся с контрреволюционным фронтом в Америке и Европе так же доблестно, как Красная Армия боролась с контрреволюцией в СССР. Иные пали жертвой погромов, другие навек умолкли в тюрьмах. Один погиб в Белом море во время шторма на обратном пути во Францию. Другой разбился насмерть, упав в Сан-Франциско с аэроплана, с которого он разбрасывал прокламации с протестом против интервенции. Как ни яростен был натиск империализма на революцию, он мог быть ещё свирепее, если бы не эти бойцы. Кое-что и они сделали для того, чтобы сдержать напор контрреволюции. Не только русские, украинцы, татары и кавказцы помогли русской революции, но, хотя и в меньшей степени, и французы, немцы, англичане и американцы. Среди этих «нерусских фигур» фигура Джона Рида стоит на первом плане, ибо это был человек исключительных дарований, сражённый в полном расцвете своих сил…Когда из Гельсингфорса и Ревеля пришло известие о его смерти, мы были убеждены, что это просто очередная ложь, из тех, что ежедневно фабрикуются на контрреволюционных фабриках лжи. Но когда Луиза Брайянт подтвердила эту потрясающую весть, то, как это нам ни было больно, пришлось расстаться с надеждой на её опровержение.Хотя Джон Рид умер изгнанником и над его головой в это время висел приговор к пятилетнему тюремному заключению, но даже буржуазная пресса воздала ему должное как художнику и человеку. Сердца буржуа почувствовали великое облегчение: не было больше Джона Рида, который так умел разоблачать их лживость и лицемерие, так беспощадно бичевал их своим пером!Радикальный мир Америки понёс невознаградимую утрату. Товарищам, живущим вне Америки, очень трудно измерить чувство утраты, вызванное его смертью. Русские считают вполне естественным, чем-то само собою разумеющимся, что человек должен умереть за свои убеждения. В этой области не полагается никаких сантиментов. Здесь, в Советской России, тысячи и десятки тысяч погибли за социализм. Но в Америке сравнительно мало было принесено таких жертв. Если угодно, Джон Рид был первым мучеником коммунистической революции, предтечею грядущих тысяч. Внезапный конец его поистине метеороподобной жизни в далёкой блокируемой России явился для американских коммунистов страшным ударом.Одно только утешение осталось его старым друзьям и товарищам: оно заключается в том факте, что Джон Рид лежит в единственном во всём мире месте, где ему хотелось лежать, — на площади у Кремлёвской стены.
    Здесь над его могилой был воздвигнут памятник, отвечающий его характеру, в виде необтёсанной гранитной глыбы, на которой высечены слова:«Джон Рид, делегат III интернационала, 1920».


    Если человек сделал тебе больно, не отвечай ему тем же, сделай добро. Ты другой человек. Ты лучше.

    Сообщение отредактировал Melodia - Вс, 18.11.2018, 21:30
     
    ПирксДата: Вс, 18.11.2018, 22:07 | Сообщение # 5
    Группа: Антилетописец
    Сообщений: 3667
    Статус: Offline
    ,,Мы, социалисты, должны надеяться, нет — верить, что из-за этих ужасных кровопролитий и страшных разрушений, произойдут глобальные социальные изменения, и мы ещё на шаг приблизимся к нашей мечте — Миру среди Людей"


    Сообщение отредактировал Пиркс - Вс, 18.11.2018, 22:09
     
    MelodiaДата: Пн, 19.11.2018, 09:27 | Сообщение # 6
    Группа: Летописец
    Сообщений: 3092
    Статус: Offline
    Роллан Ромен (1866-1944 гг.)

    Французский романист и драматург. Родился в Кламси (Бургундия), на юге Франции, в семье адвоката. В 1880 г. родители Роллана переехали в Париж, чтобы дать сыну хорошее образование. В 1886 г. окончил лицей Людовика Великого, продолжил высшее образование в Высшей нормальной школе в Париже, получив диплом историка.В годы юности страстью Роллана была классическая музыка. Он отправился в Рим, где продолжал изучать историю, после чего у него возник интерес к созданию пьес о событиях и героях итальянского Возрождения. Также интересовался взглядами и творчеством Ф. Ницше и музыкой Р. Вагнера. Три года он изучал историю музыки, после чего написал работу «История оперы в Европе до Люлли и Скарлатти», которая стала первой в Сорбонне докторской диссертацией на музыкальную тему.Был профессором (история музыки) в Сорбонне и Высшей нормальной школе.
    Роллан начал свой творческий путь как драматург, добившись большого успеха на французской сцене.Сначала появились пьесы «Святой Людовик», «Аэрт», «Триумф разума». За ними последовали пьесы в более строгом смысле слова исторические: «Дантон», «14 июля» и «Робеспьер». Тогда же он начал свой самый знаменитый роман «Жан-Кристоф». Главный герой книги — немецкий композитор, чья жизнь описывается с рождения в маленьком городке на берегу Рейна до смерти в Италии. Его музыка не получает должного признания, но в преодолении трудностей он опирается на преданную дружбу и любовь. Увлеченный героическими историческими фигурами, Роллан написал несколько биографий: «Жизнь Бетховена», «Микеланджело» и «Жизнь Толстого», с которым он состоял в переписке.Потом были жизнеописания некоторых индийских мудрецов — «Махатма Ганди», «Жизнь Рамакришны» и «Жизнь Вивекананды и всемирное евангелие». Когда разразилась Первая мировая война, Роллан решил остаться в Швейцарии и предпринял безуспешные попытки добиться примирения между французскими, немецкими и бельгийскими интеллектуалами. Его аргументы были изложены в ряде статей, изданных затем в сборнике «Над схваткой» и в романе «Клерамбо».В 1915 г. Роллан был удостоен звания лауреата Нобелевской премии по литературе «за высокий идеализм литературных произведений, за сочувствие и любовь к истине». В 1925—1933 гг. Роллан издал семитомный роман «Очарованная душа», посвященный проблеме женской эмансипации.
    Ромен Роллан гостил в СССР по приглашению A.M. Горького с 23 июня по 21 июля 1935 г., встречался со многими руководителями партии и правительства, писателями, музыкантами, артистами.
    28 июня в своем кремлевском кабинете Роллана принял Сталин (встречи с представителями зарубежной творческой интеллигенции Сталин старался использовать для укрепления своего авторитета за рубежом). На встрече присутствовали жена Роллана — М.П. Кудашева ) (она вела запись беседы на французском языке), а также переводивший беседу А.Я. Аросев. Встреча продолжалась два часа. Машинописный текст перевода был представлен Сталину, отредактирован им и послан Роллану в Горки, где он отдыхал вместе с A.M. Горьким. 3 июля Горки посетили Сталин, К.Е. Ворошилов и другие советские руководители. Вместе с Горьким Роллан присутствовал на Всесоюзном физкультурном параде на Красной площади.


    В собраниях сочинений Сталина есть запись встречи с Ромэном Ролланом.В скобках-скромная ремарка-"(окончательный текст)".
    Расстрогала формулировка,прозвучавшая в беседе из уст Сталина-"ужесточение наказания в педагогических целях"


    Если человек сделал тебе больно, не отвечай ему тем же, сделай добро. Ты другой человек. Ты лучше.

    Сообщение отредактировал Melodia - Пн, 19.11.2018, 09:31
     
    MelodiaДата: Пн, 19.11.2018, 09:41 | Сообщение # 7
    Группа: Летописец
    Сообщений: 3092
    Статус: Offline
    «Комсомольская правда» впервые публикует полную стенограмму его беседы с Иосифом Сталиным

    28.VI. с. г. ровно в 16 часов в сопровождении своей жены и т. Аросева – Ромен Роллан был принят т. Сталиным.Дружески поздоровались. Тов. Сталин пригласил присутствующих сесть. Ромен Роллан поблагодарил т. Сталина за то, что он доставил ему возможность говорить с ним, а, в особенности, выразил благодарность за гостеприимство.

    Сталин. Я рад побеседовать с величайшим мировым писателем.
    Ромен Роллан. Я очень сожалею, что мое здоровье не позволяло мне раньше посетить этот великий новый мир, который является гордостью для всех нас и с которым мы связываем наши надежды. Если Вы позволите, я буду говорить с Вами в своей двойной роли старого друга и спутника СССР и свидетеля с Запада, наблюдателя и доверенного лица молодежи и сочувствующих во Франции.Вы должны знать, чем является СССР в глазах тысяч людей Запада. Они имеют о нем весьма смутное представление, но они видят в нем воплощение своих надежд, своих идеалов, часто различных, иногда противоречивых. В условиях нынешнего тяжелого кризиса, экономического и морального, они ждут от СССР руководства, лозунга, разъяснения своих сомнений.Конечно, удовлетворить их трудно. СССР имеет свою собственную гигантскую задачу, свою работу строительства и обороны, и этому он должен отдать себя целиком: лучший лозунг, который он может дать, это его пример. Он указывает путь и, идя этим путем, его утверждает.Но все же СССР не может отклонить от себя великую ответственность, которую возлагает на него положение современного мира, в некотором роде «верховную» ответственность – нести заботу об этих массах из других стран, уверовавших в него. Недостаточно повторить знаменитое слово Бетховена: «о человек, помогай себе сам!», нужно им помочь и дать им совет.Но для того, чтобы делать это с пользой, следует считаться с особым темпераментом и идеологией каждой страны – здесь я буду говорить только о Франции. Незнание этой природной идеологии может вызвать и фактически вызывает серьезные недоразумения.Нельзя ожидать от французской публики, даже сочувствующей, той диалектики мышления, которая стала в СССР второй натурой. Французский темперамент привык к абстрактно-логическому мышлению, рассудочному и прямолинейному, в меньшей степени экспериментальному, чем дедуктивному. Нужно хорошо знать эту логику, чтобы ее преодолеть. Это народ, это общественное мнение, которые привыкли резонировать. Им всегда нужно приводить мотивы действия.На мой взгляд, политика СССР недостаточно заботится о том, чтобы приводить своим иностранным друзьям мотивы некоторых своих действий. Между тем, у него достаточно этих мотивов, справедливых и убедительных. Но он как будто мало этим интересуется; и это, по-моему, серьезная ошибка: ибо это может вызвать и вызывает ложные или намеренно извращенные толкования некоторых фактов, порождающие тревогу у тысяч сочувствующих. Так как я наблюдал в последнее время эту тревогу у многих из честных людей Франции, я должен Вам об этом сигнализировать.Вы скажете нам, что наша роль – интеллигентов и спутников – в этом и заключается, чтобы разъяснять. Мы не справляемся с этой задачей, прежде всего потому, что мы сами плохо информированы: нас не снабжают необходимыми материалами, чтобы сделать понятным и разъяснить.Мне кажется, что на Западе должно было бы существовать учреждение для интеллектуального общения, нечто вроде ВОКСа, но более политического характера. Но так как подобного учреждения нет, то недоразумения накапливаются, и никакое официальное учреждение СССР не занимается их разъяснением. Считают, по–видимому, что достаточно предоставить им с течением времени испариться. Они не испаряются, они сгущаются. Нужно действовать с самого начала и рассеивать их по мере возникновения.Вот несколько примеров:Правительство СССР принимает решения, что является его верховным правом, либо в форме судебных постановлений и приговоров, либо в форме законов, изменяющих обычные карательные меры. В некоторых случаях вопросы или лица, которых это касается, представляют или приобретают всеобщий интерес и значение; и в силу той или иной причины иностранное общественное [c. 100] мнение приходит в возбуждение. Было бы легко избежать недоразумений. Почему этого не делают?Вы были правы, энергично подавляя сообщников заговора, жертвой которого явился Киров. Но, покарав заговорщиков, сообщите европейской публике и миру об убийственной вине осужденных. Вы сослали Виктора Сержа на 3 года в Оренбург; и это было гораздо менее серьезное дело, но почему допускали, чтобы оно так раздувалось в течение двух лет в общественном мнении Европы. Это писатель, пишущий на французском языке, которого я лично не знаю; но я являюсь другом некоторых из его друзей. Они забрасывают меня вопросами о его ссылке в Оренбург и о том, как с ним обращаются. Я убежден, что вы действовали, имея серьезные мотивы. Но почему бы с самого начала не огласить их перед французской публикой, которая настаивает на его невиновности? Вообще, очень опасно в стране дела Дрейфуса и Каласа допускать, чтобы осужденный стал центром всеобщего движения.Другой случай, совершенно иного характера: недавно был опубликован закон о наказании малолетних преступников старше 12 лет. Текст этого закона недостаточно известен; и даже если он известен, он вызывает серьезные сомнения. Получается впечатление, что над этими детьми нависла смертная казнь. Я хорошо понимаю мотивы, делающие необходимым внушить страх безответственным и тем, кто хочет использовать эту безответственность. Но публика не понимает. Ей представляется, что эта угроза осуществляется или что судьи по своему усмотрению могут ее осуществить. Это может быть источником очень большого движения протеста. Это нужно немедленно предотвратить.Товарищи, вы меня извините, может быть, я слишком долго говорил и, может быть, возбуждаю вопросы, какие я не должен был бы возбуждать.
    Сталин. Нет, нет, пожалуйста. Я очень рад Вас слушать, я целиком в Вашем распоряжении.
    Ромен Роллан. Наконец, я перехожу к очень большому актуальному недоразумению, вызванному вопросом о войне и отношению к ней. Этот вопрос давно уже обсуждался во Франции. Несколько лет тому назад я обсуждал с Барбюсом и с моими друзьями-коммунистами опасность необусловленной кампании против войны. Мне представляется необходимым изучить различные случаи войны, которые могут представиться, и выработать различные положения, которые могут быть приняты в отношении каждого случая. Если я [c. 101] правильно понимаю, СССР нуждается в мире, он хочет мира, но его позиция не совпадает с интегральным пацифизмом. Последний в известных случаях может быть отречением в пользу фашизма, которое в свою очередь может вызвать войну. В этом отношении я не вполне доволен некоторыми резолюциями Амстердамского конгресса против войны и фашизма в 1932 г., так как его резолюции внушают некоторое сомнение в вопросе о тактике против войны.В настоящий момент взгляды не только пацифистов, но и многих друзей СССР в этом вопросе дезориентированы: социалистическое и коммунистическое сознание смущено военным союзом СССР с правительством империалистической французской демократии – это сеет тревогу в умах. Тут много серьезных вопросов революционной диалектики, которые требуют выяснения. Следует это сделать с максимально возможной искренностью и гласностью.Вот, мне кажется, все, что я хотел сказать.
    Сталин. Если я должен ответить, то позвольте мне ответить по всем пунктам.Прежде всего, о войне. При каких условиях было заключено наше соглашение с Францией о взаимной помощи? При условиях, когда в Европе, во всем капиталистическом мире возникли две системы государств: система государств фашистских, в которых механическими средствами подавляется все живое, где механическими средствами душится рабочий класс и его мысль, где рабочему классу не дают дышать, и другая система государств, сохранившихся от старых времен, – это система государств буржуазно–демократических. Эти последние государства также готовы были бы задушить рабочее движение, но они действуют другими средствами – у них остается еще парламент, кое–какая свободная пресса, легальные партии и т. д. Здесь есть разница. Правда, ограничения существуют и здесь, но все же известная свобода остается, и дышать более или менее можно. Между этими двумя системами государств в интернациональном масштабе происходит борьба. При этом эта борьба, как мы видим, с течением времени делается все более и более напряженной. Спрашивается: при таких обстоятельствах должно ли правительство рабочего государства оставаться нейтральным и не вмешиваться? Нет, не должно, ибо оставаться нейтральным – значит облегчить возможность для фашистов одержать победу, а победа фашистов является угрозой для дела мира, угрозой для СССР, а, следовательно, угрозой и для мирового рабочего класса. [c. 102]Но если правительство СССР должно вмешаться в эту борьбу, то на чьей стороне оно должно вмешаться? Естественно, на стороне правительств буржуазно–демократических, не добивающихся к тому же нарушения мира. СССР заинтересован поэтому, чтобы Франция была хорошо вооружена против возможных нападений фашистских государств, против агрессоров. Вмешиваясь таким образом, мы как бы кидаем на чашку весов борьбы между фашизмом и антифашизмом, между агрессией и неагрессией, – добавочную гирьку, которая перевешивает чашку весов в пользу антифашизма и неагрессии. Вот на чем основано наше соглашение с Францией.Это я говорю с точки зрения СССР как государства. Но должна ли такую же позицию в вопросе о войне занять Коммунистическая партия во Франции? По-моему, нет. Она там не находится у власти, у власти во Франции находятся капиталисты, империалисты, а Коммунистическая партия Франции представляет небольшую оппозиционную группу. Есть ли гарантия, что французская буржуазия не использует армию против французского рабочего класса? Конечно, нет. У СССР есть договор с Францией о взаимной помощи против агрессора, против нападения извне. Но у него нет и не может быть договора насчет того, чтобы Франция не использовала своей армии против рабочего класса Франции. Как видите, положение Компартии в СССР не одинаково с положением Компартии во Франции. Понятно, что позиция компартии во Франции также не будет совпадать с позицией СССР, где Коммунистическая партия стоит у власти. Я вполне понимаю поэтому французских товарищей, которые говорят, что позиция Французской коммунистической партии в основе своей должна остаться той, какой она была до соглашения СССР с Францией. Из этого, однако, не следует, что, если война, вопреки усилиям коммунистов, все же будет навязана, то коммунисты должны будто бы бойкотировать войну, саботировать работу на заводах и т. д. Мы, большевики, хотя мы были против войны и за поражение царского правительства, никогда от оружия не отказывались. Мы никогда не являлись сторонниками саботажа работы на заводах или бойкота войны, наоборот, когда война становилась неотвратимой, мы шли в армию, обучались стрелять, управлять оружием и затем направляли свое оружие против наших классовых врагов.Что касается допустимости для СССР заключать политические соглашения с некоторыми буржуазными государствами против других буржуазных государств, то этот вопрос решен в положительном смысле еще при Ленине и по его инициативе. Троцкий был большим сторонником такого решения вопроса, но он теперь, видимо, забыл об этом…Вы говорили, что мы должны вести за собой наших друзей в Западной Европе. Должен сказать, что мы опасаемся ставить себе такую задачу. Мы не беремся их вести, потому что трудно давать направление людям, живущим в совершенно другой среде, в совершенно иной обстановке. Каждая страна имеет свою конкретную обстановку, свои конкретные условия, и руководить из Москвыэтими людьми было бы с нашей стороны слишком смело. Мы ограничиваемся поэтому самыми общими советами. В противном случае мы взяли бы на себя ответственность, с которой не могли бы справиться. Мы на себе испытали, что значит, когда руководят иностранцы, да еще издали. До войны, вернее – в начале девятисотых годов германская социал-демократия была ядром социал-демократического Интернационала, а мы, русские – их учениками. Она пыталась тогда нами руководить. И если бы мы дали ей возможность направлять нас, то наверняка мы не имели бы большевистской партии, ни революции 1905 года, а, значит, не имели бы и революции 1917 года. Нужно, чтобы рабочий класс каждой страны имел своих собственных коммунистических руководителей. Без этого руководство невозможно.Конечно, если наши друзья на Западе мало осведомлены о мотивах действий Советского правительства и их нередко ставят в тупик наши враги, то это говорит не только о том, что наши друзья не умеют так же хорошо вооружаться, как наши враги. Это говорит еще о том, что мы недостаточно осведомляем и вооружаем наших друзей. Мы постараемся заполнить этот пробел.Вы говорите, что на советских людей возводится врагами много клеветы и небылиц, что мы мало опровергаем их. Это верно. Нет такой фантазии и такой клеветы, которых не выдумали бы враги про СССР. Опровергать их иногда даже неловко, так как они слишком фантастичны и явно абсурдны. Пишут, например, что я пошел с армией против Ворошилова, убил его, а через 6 месяцев, забыв о сказанном, в той же газете пишут, что Ворошилов пошел с армией против меня и убил меня, очевидно, после своей собственной смерти, а затем добавляют ко всему этому, что мы с Ворошиловым договорились и т. д. Что же тут опровергать?
    Ромен Роллан. Но ведь именно отсутствие опровержений и разъяснений как раз и плодит клевету.


    Если человек сделал тебе больно, не отвечай ему тем же, сделай добро. Ты другой человек. Ты лучше.
     
    MelodiaДата: Пн, 19.11.2018, 09:42 | Сообщение # 8
    Группа: Летописец
    Сообщений: 3092
    Статус: Offline
    Сталин. Может быть. Возможно, что Вы правы. Конечно, можно было бы реагировать энергичнее на эти нелепые слухи.Теперь позвольте мне ответить на Ваши замечания по поводу закона о наказаниях для детей с 12–летнего возраста. Этот декрет имеет чисто педагогическое значение. Мы хотели устрашить им не столько хулиганствующих детей, сколько организаторов хулиганства среди детей. Надо иметь в виду, что в наших школах обнаружены отдельные группы в 10–15 чел. хулиганствующих мальчиков и девочек, которые ставят своей целью убивать или развращать наиболее хороших учеников и учениц, ударников и ударниц. Были случаи, когда такие хулиганские группы заманивали девочек к взрослым, там их спаивали и затем делали из них проституток. Были случаи, когда мальчиков, которые хорошо учатся в школе и являются ударниками, такая группа хулиганов топила в колодце, наносила им раны и всячески терроризировала их. При этом было обнаружено, что такие хулиганские детские шайки организуются и направляются бандитскими элементами из взрослых. Понятно, что Советское правительство не могло пройти мимо таких безобразий. Декрет издан для того, чтобы устрашить и дезорганизовать взрослых бандитов и уберечь наших детей от хулиганов.Обращаю Ваше внимание, что одновременно с этим декретом, наряду с ним, мы издали постановление о том, что запрещается продавать и покупать и иметь у себя финские ножи и кинжалы.
    Ромен Роллан. Но почему бы Вам вот эти самые факты и не опубликовать? Тогда было бы ясно – почему этот декрет издан.
    Сталин. Это не такое простое дело. В СССР имеется еще немало выбившихся из колеи бывших людей, жандармов, полицейских, царских чиновников, их детей, их родных. Эти люди не привыкли к труду, они озлоблены и представляют готовую почву для преступлений. Мы опасаемся, что публикация о хулиганских похождениях и преступлениях указанного типа может подействовать на подобные выбитые из колеи элементы заразительно и может толкнуть их на преступления.
    Ромен Роллан. Это верно, это верно.
    Сталин. А могли ли мы дать разъяснение в том смысле, что этот декрет мы издали в педагогических целях, для предупреждения преступлений, для устрашения преступных элементов? Конечно, не могли, так как в таком случае закон потерял бы всякую силу в глазах преступников.
    Ромен Роллан. Нет, конечно, не могли.
    Сталин. К Вашему сведению должен сказать, что до сих пор не было ни одного случая применения наиболее острых статей этого декрета к преступникам-детям и надеемся – не будет.Вы спрашиваете – почему мы не делаем публичного судопроизводства над преступниками-террористами. Возьмем, например, дело убийства Кирова. Может быть, мы тут действительно руководились чувством вспыхнувшей в нас ненависти к террористам-преступникам. Киров был прекрасный человек. Убийцы Кирова совершили величайшее преступление. Это обстоятельство не могло не повлиять на нас. Сто человек, которых мы расстреляли, не имели с точки зрения юридической непосредственной связи с убийцами Кирова. Но они были присланы из Польши, Германии, Финляндии нашими врагами, все они были вооружены, и им было дано задание совершать террористические акты против руководителей СССР, в том числе и против т. Кирова. Эти сто человек белогвардейцев и не думали отрицать на военном суде своих террористических намерений. «Да, – говорили многие из них, – мы хотели и хотим уничтожить советских лидеров, и нечего вам с нами разговаривать, расстреливайте нас, если вы не хотите, чтобы мы уничтожили вас». Нам казалось, что было бы слишком много чести для этих господ разбирать их преступные дела на открытом суде с участием защитников. Нам было известно, что после злодейского убийства Кирова преступники-террористы намеревались осуществить свои злодейские планы и в отношении других лидеров. Чтобы предупредить это злодеяние, мы взяли на себя неприятную обязанность расстрелять этих господ. Такова уж логика власти. Власть в подобных условиях должна быть сильной, крепкой и бесстрашной. В противном случае она – не власть и не может быть признана властью. Французские коммунары, видимо, не понимали этого, они были слишком мягки и нерешительны, за что их порицал Карл Маркс. Поэтому они и проиграли, а французские буржуа не пощадили их. Это – урок для нас.Применив высшую меру наказания в связи с убийством т. Кирова, мы бы хотели впредь не применять к преступникам такую меру, но, к сожалению, не все здесь зависит от нас. Следует, кроме того, иметь в виду, что у нас есть друзья не только в Западной Европе, но и в СССР, и в то время, как друзья в Западной Европе рекомендуют нам максимум мягкости к врагам, наши друзья в СССР требуют твердости, требуют, например, расстрела Зиновьева и Каменева, вдохновителей убийства т. Кирова. Этого тоже нельзя не учитывать.Я хотел бы, чтобы Вы обратили внимание на следующее обстоятельство. Рабочие на Западе работают 8, 10 и 12 часов в день. У них семья, жены, дети, забота о них. У них нет времени читать книги и оттуда черпать для себя руководящие правила. Да они не очень верят книгам, так как они знают, что буржуазные писаки часто обманывают их в своих писаниях. Поэтому они верят только фактам, только таким фактам, которые видят сами и могут пальцами осязать. И вот эти самые рабочие видят, что на востоке Европы появилось новое, рабоче-крестьянское государство, где капиталистам и помещикам нет больше места, где царит труд и где трудящиеся люди пользуются невиданным почетом. Отсюда рабочие заключают: значит можно жить без эксплуататоров, значит победа социализма вполне возможна. Этот факт, факт существования СССР имеет величайшее значение в деле революционизирования рабочих во всех странах мира. Буржуа всех стран знают это и ненавидят СССР животной ненавистью. Именно поэтому буржуа на Западе хотели бы, чтобы мы, советские лидеры, подохли как можно скорее. Вот где основа того, что они организуют террористов и посылают их в СССР через Германию, Польшу, Финляндию, не щадя на это ни денег, ни других средств. Вот, например, недавно у нас в Кремле мы обнаружили террористические элементы. У нас есть правительственная библиотека, и там имеются женщины-библиотекарши, которые ходят на квартиры наших ответственных товарищей в Кремле, чтобы держать в порядке их библиотеки. Оказывается, что кой-кого из этих библиотекарш завербовали наши враги для совершения террора. Надо сказать, что эти библиотекарши по большей части представляют из себя остатки когда-то господствующих, ныне разгромленных классов – буржуазии и помещиков. И что же? Мы обнаружили, что эти женщины ходили с ядом, имея намерение отравить некоторых наших ответственных товарищей. Конечно, мы их арестовали, расстреливать их не собираемся, мы их изолируем. Но вот Вам еще один факт, говорящий о зверстве наших врагов и о необходимости для советских людей быть бдительными.Как видите, буржуазия довольно жестоко борется с Советами, а затем в своей прессе сама же кричит о жестокости советских людей. Одной рукой посылает нам террористов, убийц, хулиганов, отравителей, а другой рукой пишет статьи о бесчеловечности большевиков.Что касается Виктора Сержа, я его не знаю и не имею возможности дать Вам сейчас справку.
    Ромен Роллан. Я тоже его лично не знаю, лично я слышал, что его преследуют за троцкизм.
    Сталин. Да, вспомнил. Это не просто троцкист, а обманщик. Это нечестный человек, он строил подкопы под Советскую власть. Он пытался обмануть Советское правительство, но это у него не вышло. По поводу него троцкисты поднимали вопрос на Конгрессе защиты культуры в Париже. Им отвечали поэт Тихонов и писатель Илья Эренбург. Виктор Серж живет сейчас в Оренбурге на свободе и, кажется, работает там. Никаким мучениям, истязаниям и проч., конечно, не подвергался. Все это чушь. Он нам не нужен и мы его можем отпустить в Европу в любой момент.
    Ромен Роллан (улыбаясь). Мне говорили, что Оренбург – это какая-то пустыня.
    Сталин. Не пустыня, а хороший город. Я вот жил действительно в пустынной ссылке в Туруханском крае 4 года, там морозы 50–60 градусов. И ничего, прожил.
    Ромен Роллан. Я хочу еще поговорить на тему, которая для нас, интеллигенции Западной Европы, и для меня лично является особо значительной: о новом гуманизме, провозвестником которого Вы, товарищ Сталин, являетесь, когда Вы заявили в своей прекрасной недавней речи, что «наиболее ценным и наиболее решающим капиталом из всех существующих ценностей мира являются люди». Новый человек и новая культура, от него исходящая. Нет ничего более способного привлечь к целям революции весь мир, как это предложение новых великих путей пролетарского гуманизма, этот синтез сил человеческого духа. Наследство Маркса и Энгельса, интеллектуальная партия, обогащение духа открытий и созидания – наверное наименее известная область на Западе. И тем не менее этому суждено оказать наибольшее воздействие на народы высокой культуры, как наши. Я счастлив констатировать, что в самое последнее время наша молодая интеллигенция начинает воистину обретать марксизм. Профессора и историки до последнего времени старались держать в тени доктрины Маркса и Энгельса или пытались их дискредитировать. Но сейчас новое течение вырисовывается даже в высших университетских сферах. Появился чрезвычайно интересный сборник речей и докладов под заглавием «При свете марксизма», редактированный проф. Валлоном из Сорбонны: основная тема этой книги – это роль марксизма в научной мысли сегодняшнего дня. Если движение это разовьется, – как я надеюсь, – и если мы сумеем таким путем распространить и популяризировать идеи Маркса и Энгельса, это вызовет глубочайшие отклики в идеологии нашей интеллигенции.
    Сталин. Наша конечная цель, цель марксистов – освободить людей от эксплуатации и угнетения и тем сделать индивидуальность свободной. Капитализм, который опутывает человека эксплуатацией, лишает личность этой свободы. При капитализме более или менее свободными могут стать лишь отдельные, наиболее богатые лица. Большинство людей при капитализме не может пользоваться личной свободой.
    Ромен Роллан. Правда, правда.
    Сталин. Раз мы снимаем путы эксплуатации, мы тем самым освобождаем личность. Об этом хорошо сказано в книге Энгельса «Анти-Дюринг».
    Ромен Роллан. Она, кажется, не переведена на французский язык.
    Сталин. Не может быть. Там у Энгельса есть прекрасное выражение. Там сказано, что коммунисты, разбив цепи эксплуатации, должны сделать скачок из царства необходимости в царство свободы.Наша задача – освободить индивидуальность, развить ее способности и развить в ней любовь и уважение к труду. Сейчас у нас складывается совершенно новая обстановка, появляется совершенно новый тип человека, тип человека, который уважает и любит труд. У нас лентяев и бездельников ненавидят, на заводах их заворачивают в рогожи и вывозят таким образом. Уважение к труду, трудолюбие, творческая работа, ударничество – вот преобладающий тон нашей жизни. Ударники и ударницы – это те, кого любят и уважают, это те, вокруг кого концентрируется сейчас наша новая жизнь, наша новая культура.
    Ромен Роллан. Правильно, очень хорошо.Мне очень стыдно, что я так долго задержал Вас своим присутствием и отнял много времени.
    Сталин. Что Вы, что Вы!
    Ромен Роллан. Я благодарю Вас за то, что Вы дали мне возможность с Вами поговорить.
    Сталин. Ваша благодарность несколько смущает меня. Благодарят обычно тех, от кого не ждут чего-либо хорошего. Неужели Вы думали, что я не способен встретить Вас достаточно хорошо.
    Ромен Роллан (встав со стула). Я по правде Вам скажу, что для меня это совершенно необычно. Я никогда нигде не был так хорошо принят, как здесь.
    Сталин. Вы думаете быть у Горького завтра – 29.VI?
    Ромен Роллан. Завтра условлено, что Горький приедет в Москву. Мы с ним уедем на его дачу, а позже, может быть, я бы воспользовался Вашим предложением побыть тоже на Вашей даче.
    Сталин (улыбаясь). У меня нет никакой дачи. У нас, у советских лидеров собственных дач нет вообще. Это просто одна из многих резервных дач, составляющих собственность государства. Это не я Вам предлагаю дачу, а предлагает Советское правительство, это предлагают Вам: Молотов, Ворошилов, Каганович, я.Там Вам было бы очень спокойно, там нет ни трамваев, ни железных дорог. Вы могли бы там хорошо отдохнуть. Эта дача всегда в Вашем распоряжении. И если Вы этого желаете, можете пользоваться дачей без опасений, что кого-либо стесняете.Вы будете на физкультурном параде 30.VI?
    Ромен Роллан. Да, да, очень хотел бы. Я просил бы предоставить мне эту возможность.Может быть, Вы разрешите надеяться на то, что когда я буду на даче у Горького или на даче, которую Вы мне любезно предложили, может быть, я там еще раз увижу Вас и смогу побеседовать с Вами.
    Сталин. Пожалуйста, когда угодно. Я в полном Вашем распоряжении и с удовольствием приеду к Вам на дачу. А возможность побывать на параде Вам будет обеспечена.




    Если человек сделал тебе больно, не отвечай ему тем же, сделай добро. Ты другой человек. Ты лучше.
     
    MelodiaДата: Вт, 20.11.2018, 09:27 | Сообщение # 9
    Группа: Летописец
    Сообщений: 3092
    Статус: Offline
    "Если ты споешь там, тебе не дадут петь здесь."



    Французские актеры Синьоре Симона и Ив Монтан во время осмотра Московского Кремля. (Фото: Виктор Будан и Валентин Мастюков /Фотохроника ТАСС/)

    Монтан, который родился 95 лет назад, был блестящим певцом и актером. Его имя гремело по всему миру. На концертах был аншлаг, пластинки раскупались мгновенно. Фильмы с его участием — «Ночная Маргарита», «Плата за страх», «Убийца в спальном вагоне» и другие — собирали полные залы.Монтан — его настоящее имя Иво Ливи — был выходцем из рабочей семьи. Да и сам он некоторое время трудился в парикмахерской, потом — в доке. Героями его многих песен были простые люди: солдат, дальнобойщик, боксер, чистильщик обуви. Монтан не был коммунистом, но считался «левым». Его знали и любили в Советском Союзе. На русский язык была переведена книга шансонье «Солнцем полна голова», имевшая огромный успех.Но поклонники блестящего француза даже не мечтали, что когда-нибудь увидят своего кумира. Но это произошло — шестьдесят лет назад, в декабре 1956 года.
    Монтан, не раз выступавший в поддержку СССР, приехал в Москву со своей супругой — известной актрисой Симоной Синьоре. Впрочем, визит едва не сорвался — незадолго до этого Советская армия подавила восстание в Венгрии. Запад ответил потоком обвинений в адрес кремлевского руководства…Многие во Франции требовали, чтобы Монтан отказался от поездки в СССР. Да и Симона встревожилась: «Если ты споешь там, тебе не дадут петь здесь». Но Ив не любил, когда покушались на его свободу. И не изменил своего решения.Вскоре после его визита в СССР вышел фильм «Поет Ив Монтан», снятый режиссерами Сергеем Юткевичем и Михаилом Слуцким. Час с лишним на экране царит знаменитый француз. В картине показано многое, но общение звездной пары с советским руководством, яростные политические споры, естественно, остались за кадром…В Шереметьево Монтана и Синьоре встречают толпы восхищенных поклонников. Гостей везут в гостиницу «Советская», где они занимают роскошный номер. Впереди — концерты французского артиста на различных московских площадках — от автобусного цеха ЗИЛа до дворца спорта в Лужниках.
    Выступления проходят с бешеным успехом. Зрителям импонирует манера гостя — высокий брюнет поет от души, широко улыбаясь и жестикулируя. Он чертовски обаятелен! Год назад Москва восхищалась французским актером Жераром Филиппом, но Монтана, кажется, полюбили еще больше.
    После выступления в Концертном зале имени Чайковского гостей пригласили на ужин, в котором участвовали Никита Хрущев, Николай Булганин, Анастас Микоян, Георгий Маленков, Вячеслав Молотов. Присутствовал и министр культуры Николай Михайлов. Как вспоминала переводчица Лариса Нечаева, Молотов «был невесел, почти мрачен на протяжении всего вечера; с лица Булганина, напротив, не сходила улыбка, Хрущев производил впечатление балагура, Маленков выглядел очень печальным, и только Микоян держался совершенно непринужденно».На то были свои причины — бывшие соратники Сталина у Хрущева попали в опалу и потеряли былое могущество, хотя и оставались члена ЦК. Маленков занимал скромную должность министра электростанций, а Молотов потерял пост главы МИДа…Микоян заговорил первым. Он похвалил концерт и предложил первый тост — за дружбу между народами. Потом слово взял Хрущев, который стал говорить о культе личности Сталина. «Почему я не выступил против него? — спросил он и сам же ответил. — Потому что это означало выступить против партии! Я, коммунист, не мог этого сделать!»

    Потом Хрущев стал разъяснять, почему необходимо было подавить восстание в Венгрии. Монтан спросил: «Уверены ли вы, что ввод танков в Будапешт пошел на благо социализму?» Хрущев, уже накаляясь, ответил: «Мы спасли страну от контрреволюции!» Но гость не успокоился: «Но, может, народ имел право потребовать большей свободы в этом социализме, а вы этого не поняли? «Это вы не понимаете», — сердито ответил Хрущев. «Но таких очень много — тех, кто не понимает!» — парировал Монтан.Когда спор поутих, Микоян предложил тост за всех родных француза. Все снова стали улыбаться, и разговор перешел на другие темы. Впервые подал голос министр культуры, который поинтересовался у супруги Монтана ее творческими планами. Синьоре ответила, что ей предложили главную роль в фильме «Мадам Бовари». Михайлов восхитился: «Ах, Бовари… О, Бальзак…»Надо отдать должное тонкому такту актрисы: она не стала «разоблачать» невежду и говорить, что это произведение написал вовсе не Бальзак, а Гюстав Флобер. Кажется, никто ничего не понял, и только Молотов бросил долгий, многозначительный взгляд на министра культуры…На ЗИЛе Монтан выступал в обеденный перерыв (Кто из нынешних звезд согласится бы на такое «унижение»? Да еще без гонорара?!). Сценой для Монтана послужили два грузовика с опущенными бортами. На одном находился, точнее, пританцовывал в такт музыке шансонье, на другом — сидел аккомпаниатор Боб Кастелла и играл мелодию на рояле. Наверняка в тот день рабочие автозавода перевыполнили план…Повсюду зрители встречают француза бурными овациями, стихами, песнями. Ученик ремесленного училища Володя Москалев исполняет песню «Когда поет далекий друг», где были такие слова: «Задумчивый голос Монтана / Звучит на короткой волне, / И ветки каштанов, парижских каштанов / В окно заглянули ко мне…»Мальчик исполнил песню по-русски и по-французски. Симона была растрогана до слез. Благодарный Монтан, который не собирался выступать, поднимается со своего места и поет песню о французском мальчишке…Артиста пригласили в Центральный дом литераторов — на встречу с писателями. Синьоре вспоминала: «Ив сразу предупредил, что петь он не будет; он и так дает по три концерта в день и не видит необходимости увеличивать свою и без того большую нагрузку, чтобы спеть для людей, которые вполне могут себе позволить прийти на его концерты». Человек, который пришел с приглашением, согласился: «Конечно, мы приглашаем вас вечером немножко отдохнуть — выпить, закусить, обменяться мнениями…»Но когда гости приехали в ЦДЛ, Монтана пригласили не за стол, а на сцену. Уставший и голодный артист хмурился, медленно закипая…После выступления певцов Ивана Петрова и Надежды Обуховой, его пригласили на сцену. Посетители, сытые и довольные — многие пришли сюда из соседнего ресторана — начали скандировать: «Ив Монтан, одну песню!»Француз, к тому времени уже окончательно рассерженный, с мрачным лицом подошел к микрофону и спел полкуплета песни «Парижский мальчуган». Затем быстрыми, нервными шагами пошел со сцены. Но вдруг остановился и стал что-то гневно говорить. Нечаева вспоминала: «Хорошо, что мне не пришлось это переводить, потому что его слова были откровенно грубыми. Говорил он довольно долго, в заключение назвал собравшихся „мерзкими кретинами“ (sales cons), и это было не самое оскорбительное из того, что они о себе услышали».…На «Стреле» Монтан и Синьоре мчатся в Ленинград. И там их встречают с распростертыми объятиями. Они живут в «Астории», гуляют по городу, осматривают Эрмитаж, любуются старинной архитектурой. Во дворце пионеров супругов встречают мальчики и девочки в алых галстуках.Из Парижа Монтану позвонил Жерар Филипп. И сообщил, что ему предложили роль художника Модильяни в фильме «Монпарнас, 19». Эту работу предлагали Монтану, но продюсер предупредил: «Если вы поедете в Советский Союз, то роль я отдам другому».
    Жерар спросил, соглашаться ли ему. Расстроенный Монтан ответил: «Поступай, как чувствуешь». Филипп исполнил роль художника и сделал это блестяще.В ленинградском Доме культуры промкооперации Монтан поет песню о маленьком чистильщике обуви с Бродвея, который видит солнце лишь отраженным в начищенном ботинке. На заводе «Электросила» Монтан исполняет песню «Я тебя люблю». Лирическая мелодия разносится по всему громадному цеху. Зрителей охватывает эйфория, хотя они не понимают французского.Потом был Киев. Монтана повезли к колхозникам села Казаровичи. Монтан и Синьоре заглядывают в коровник. Ив задает вопросы, Симону угощают парным молоком. Но это лишь прелюдия к сытному угощению. В доме колхозника Василия Богдана накрыт обильный стол. В тот день Монтан впервые попробовал горилку и сало…Апофеозом визита Монтана в СССР стала встреча Нового, 1957 года. Его и Симону пригласили в Кремль, где они еще раз встретились с главой Советского государства.В ту ночь высокие гости стали свидетелями того, как в три часа ночи Хрущев, основательно подвыпивший, стал отплясывать «барыню» вместе с Булганиным. Симона, чтобы лучше увидеть это зрелище, встала на стул, а потом и вовсе перебралась на стол. «Что ты делаешь?» — пытался остановить ее ошеломленный супруг. Но та со смехом ответила: «Ну, где еще увидишь такое!?»Монтан, вернувшись в Париж, выступил по телевидению, где рассказал о поездке в СССР. Говорил откровенно, а потому многое не понравилось советским властям. Потом артист еще не раз выступал с критикой действий Москвы. Его уже не называли «другом СССР»…Впрочем, это не мешало советским зрителям смотреть фильмы с участием Монтана и слушать его прекрасные лирические песни. Да и сегодня многие делают это с удовольствием.


    Если человек сделал тебе больно, не отвечай ему тем же, сделай добро. Ты другой человек. Ты лучше.

    Сообщение отредактировал Melodia - Вт, 20.11.2018, 09:29
     
    MelodiaДата: Пн, 26.11.2018, 10:51 | Сообщение # 10
    Группа: Летописец
    Сообщений: 3092
    Статус: Offline


    В Советский Союз американский писатель Теодор Драйзер приехал в 1927 г. — на празднование годовщины Октябрьской революции. Он пробыл в СССР в общей сложности 77 дней: 7 ноября был на празднике на Красной площади, а потом путешествовал по Союзу. Был даже на Донбассе, в городе Сталино, о котором потом упоминал в двух книгах — «Драйзер смотрит на Россию» и «Русских дневниках», который были опубликованы только в 1996 г. За время своего путешествия он успел познакомиться с Маяковским и Эйзенштейном. Драйзер уехал из СССР довольным и убежденным в крепости советской идеи. «Сколь ошибочно существующее мнение, что Россия слаба! Какое невежество! Какое сумасшествие!», — писал он сразу после поездки. В 1945 г. Драйзер вступил в Компартию США.
     

    В декабре 1926 года американский романист Теодор Драйзер получил письмо из Советского Союза, от молодого литературоведа Сергея Динамова – впоследствии шекспироведа, члена редколлегии журнала «Интернациональная литература». По-видимому, Динамов писал по поручению вышестоящего начальства. Он обращался к Драйзеру с такими комплиментами и вопросами:Я думаю, что вы являетесь величайшим писателем мира... Вам не нравится богатство и капитализм. Но что вы хотели бы иметь вместо них? Социализм или коммунизм?.. Что вы думаете о Советской России?
    Драйзер понял, что с ним пытаются завязать отношения, и ответил подробным письмом, в котором излагал свои политические и философские взгляды:Я не имею никаких теорий относительно жизни или какого-либо средства разрешить экономические или политические проблемы. (...) Жадность, эгоизм, тщеславие, ненависть, чувства, любовь передаются по наследству ничтожнейшему из нас, и пока они не будут вырваны с корнем, невозможна никакая утопия... И до тех пор пока интеллект, который заправляет в этом мире, не сочтет необходимым переделать природу человека, до этих пор я думаю, будут выживать наиболее приспособленные - будет ли это происходить в монархиях Англии, демократиях Америки или Советах России. В заключение я хотел бы сказать, что я знаю так мало правды об условиях в России, что я не осмеливаюсь высказывать свое мнение в отношении окончательного результата того, что там происходит, но я действительно надеюсь, что нечто прекрасное, большое и бессмертное выйдет из этого.Драйзер и Динамов обменялись письмами еще раз, а потом Драйзер получил из Москвы официальное приглашение прибыть в СССР на празднование 10-летия революции. Он осведомился, нельзя ли ему, помимо участия в торжествах, совершить поездку по стране, и получил утвердительный ответ и гарантию оплаты принимающей стороной всех расходов.
    Драйзер отправился в Европу 19 октября на роскошном суперлайнере «Мавритания». Компанию ему составил мексиканский художник Диего Ривера, который тоже ехал на годовщину революции и который впоследствии, как мы знаем, предоставил кров изгнаннику Троцкому. Драйзер провел три дня в Париже, познакомился там с Хемингуэем, оттуда поездом добрался до Берлина и там пересекся с Синклером Льюисом и его женой, корреспондентом газеты «Нью-Йорк ивнинг пост» Дороти Томпсон, совершавшими то же самое паломничество. Впоследствии у Драйзера с этой парой произойдет острый конфликт: Льюис публично обвинил Драйзера в плагиате – будто бы он украл три тысячи слов из книги его жены о России. Драйзер ответил пощечиной.Но до этого было еще далеко. Я беседую с известным литературоведом и историком литературы, профессором Университета штата Висконсин Александром Долининым.Александр Алексеевич, прежде чем мы перейдем к путешествию Драйзера по Советскому Союзу, я хотел бы задать вам вопрос общего характера. В юности я и мои ровесники упивались Драйзером. Он был страшно популярен и в Америке, в 1930 году номинировался на Нобелевскую премию и проиграл Синклеру Льюису, чему американская критика была несказанно удивлена. Его «Американская трагедия» была трижды экранизирована. Но сегодня он совершенно забыт или полузабыт. Скажи даже начитанному американцу «Драйзер» - и окажется, что он не знает, кто это такой. Что произошло, почему его забыли?


    Если человек сделал тебе больно, не отвечай ему тем же, сделай добро. Ты другой человек. Ты лучше.
     
    MelodiaДата: Пн, 26.11.2018, 11:20 | Сообщение # 11
    Группа: Летописец
    Сообщений: 3092
    Статус: Offline
    Александр Долинин: Я думаю, в этом повинны извивы литературной моды. Ведь в Америке нет такой общей культурной памяти, скажем, как в России. Условно говоря, Пушкина знают все, правда? Одна моя знакомая рассказала чудную историю про то, как пьяный бомж шел по двору, увидел в окне кошку, которая смотрела на улицу, подошел к ней и заплетающимся языком сказал: «Ну что, сижу за решеткой в темнице сырой?»А в Америке нет такой общей памяти, нет стихотворения, которое мог бы пьяный бомж процитировать. Поэтому многое зависит от того, что преподают в конкретных школах, что входит в списки, что преподают в конкретных университетах и так далее. Мода меняется, и Драйзер ушел в тень, когда на первый план вышли писатели-модернисты. То есть это была победа модернизма над предмодернизмом, скажем так. Ну а потом модернизм сменил постмодернизм, где для Драйзера совсем уже не было никакого места с его серьезностью, с его вниманием к судьбе человека, к социальным вопросам того времени – все это кажется устаревшим.
    Владимир Абаринов: Однако в 1927 году он находился в зените славы. И вот прославленный романист едет в СССР. Это было тогда модно, Драйзер собирался написать книгу об этой поездке. Но в какой мере он лично интересовался Советским Союзом? Насколько это путешествие отвечало его творческим поискам?
    Александр Долинин: Ну конечно, всем было интересно. Все-таки после октябрьского переворота прошло всего 10 лет. И людям на Западе, интеллектуалам, интеллигентам западным было крайне любопытно узнать, как обстоят дела с интересным, необычным социальным экспериментом, который происходит в далекой России. Они приезжали посмотреть, и не только по приглашению на празднование 10-летия Октября, но и без всякого приглашения, просто тянулись туда по разным поводам и без особого повода. Мало кто знает, что почти одновременно с Драйзером был в советской России поэт-модернист Каммингс и написал об этом такой сюрреалистический роман. Дос Пассос тоже там был. Драйзер пишет в своем дневнике, что он зашел в издательство, а там оформлял договор на издание каких-то своих книг Анри Барбюс, чрезвычайно влиятельный в то время писатель. Ромен Роллан приезжал много раз в Советский Союз. Даже старик Шоу отправился в Советский Союз и устроил из этого шоу – простите за невольный каламбур. Во время страшного голода 1931-32 года он демонстративно выбросил банки с консервами из окна поезда, чтобы опровергнуть слухи о голоде в СССР.В те годы беспризорных иностранцев, как мы знаем из «Мастера и Маргариты», в Советском Союзе не бывало. У Булгакова организация, принимавшая иностранных гостей называется “интуристским бюро”, а на самом деле она называлась ВОКС - Всесоюзное общество культурной связи с заграницей. Вот это учреждение и занималось организацией визита Драйзера. Но вследствие бюрократической путаницы ВОКС забыли поставить об этом в известность: пригласил его Межрабпом, но ВОКСу не сказал об этом, ВОКС узнал о приезде Драйзера только когда Драйзер стал озираться по сторонам и спрашивать, куда ему деваться. Впоследствии ВОКС именно этим обстоятельством оправдывался, когда выяснилось, что Драйзер сумел увидеть не только то, что ему хотели показать.В первые дни после приезда он любовался Москвой, посещал театры, смотрел, в частности, «Дни Турбиных» во МХАТе, а потом предложил МХАТу свою пьесу.Тут я сделаю небольшое отступление. Когда в 1930 году Сергей Эйзенштейн приехал в Голливуд, одним из проектов, которые он попытался там осуществить, была как раз экранизация «Американской трагедии». Эйзенштейн впоследствии описал эту историю так.О том, что на этом материале имели столкнуться два непримиримых мировоззрения — «хозяйское» и наше, стало явственно с момента сдачи первого чернового либретто.Виновен или не виновен Клайд Гриффит в вашей трактовке?» — был вопрос «босса» калифорнийских студий «Парамаунта» Бена Шульберга.- Не виновен, — был наш ответ.- Но тогда ваш сценарий — чудовищный вызов американскому обществу!..Сегодняшней российской аудитории стоит, пожалуй, напомнить, что герой романа Клайд Грифитс убивает бедную девушку, которая забеременела от него, чтобы сделать выгодную партию с девушкой из богатого светского семейства. И хотя Драйзер обставляет это преступление смягчающими обстоятельствами, в том числе социальными, он вины с Клайда не снимает.Александр Алексеевич, у Драйзера в Москве произошла похожая история с тем же самым романом, не так ли?
    Александр Долинин: Да-да-да! Как видно из дневника Драйзера, он пришел во МХАТ, познакомился со Станиславским. Станиславский предложил ему что-то написать для театра. Он сказал, что у него есть инсценировка романа «Американская трагедия», сделанная для какого-то бродвейского театра. Станиславский заинтересовался, попросил передать ему текст. Драйзер передал. Его перевели на русский язык. Всем этот текст очень понравился, Станиславский сказал Драйзеру, что он хочет поставить. А когда отдали этот текст в цензуру... то есть как она тогда называлась? репертком!.. там сказал: нет, пьеса не подходит, ставить ее нельзя, потому что в ней неправильно показаны классовые отношения в американском капиталистическом обществе, неверно представлена роль предпринимателей, капиталистов и так далее. То есть оказалось, что с точки зрения советской цензуры «Американская трагедия» не годится, потому что в ней классовые антагонизмы представлены в искаженном с точки зрения марксистской догмы виде.
    Владимир Абаринов: В неопубликованном предисловии к книге Драйзера Рут Кеннел, о которой у нас еще пойдет речь, рассказывает, как угощали знатного чужеземца в некоторых московских домах:Драйзер охотно пил водку, и это помогало ему не падать духом во время столь утомительного путешествия. Однажды он обедал у Маяковского. Среди прочих яств находился жбан с икрой, и Драйзер, как истый американец сейчас же высчитал, что у него на родине это должно стоить 25 долларов. Затем был чернослив со взбитыми сливками. Гость удивил хозяина, подлив в них водки.— Отныне это будет называться «Крем Драйзера», — воскликнули присутствующие.В поездке по стране ему, конечно, постарались показать потемкинские деревни. Но путешествие было долгим - Драйзер, кроме Москвы, побывал в Ленинграде, Киеве, Нижнем Новгороде, Харькове, Донецке, Ростове-на-Дону, Кисловодске, Баку, Тифлисе, Батуме, Феодосии, Новороссийске, Одессе. При таком сложном маршруте трудно предусмотреть все неожиданности, и Драйзер хлебнул горя. В его книге хватает, я бы сказал, довольно мрачного юмора и злого сарказма. А у вас, Александр Алексеевич, какое впечатление?
    Александр Долинин: И да, и нет. Он старался, мне кажется, быть объективным в этой книге, понять резоны советской власти, коммунистической партии и увидеть нечто интересное и перспективное в социальном эксперименте. Это такой общий взгляд. Но мелочи быта его чрезвычайно раздражали. Книжка такая двусмысленная, там есть амбивалентное отношение к Советскому Союзу 1927-го года. С одной стороны, он видит много интересного, необычного, того, что отличается в лучшую сторону, от привычной ему американской жизни, от капиталистических будней: нет рекламы, нет юристов. Этому он особенно радуется – ну это, знаете, старая такая американская неприязнь к лойеру. И вообще такой энтузиазм общий он отмечает, желание многих людей, особенно молодых, участвовать в общем труде, думать не о себе, не о своих личных интересах, а об интересах общества. Это ему нравится, это он отмечает много раз.С другой стороны, конечно, бытовые неурядицы. Драйзер говорит в книге, что Россия отстает от Запада на триста лет. Не на тридцать, а на триста. И в основном это проявляется в быте: неимоверная грязь везде, отсутствие гигиены, нет ванных комнат во многих квартирах, люди живут по десять человек в комнате, готовят еду на примусе тут же у постели, на которой они спят, неудобные, очень узкие кровати, на которых вдвоем не поместиться, поезда, которые бесконечно опаздывают, чиновники, которые ничего не хотят делать, лень повсюду, обслуживание чудовищное – вот эти все вещи подтверждают для него нехитрую мысль о страшной отсталости России.

    Магнитогорск, 1931. Фото корреспондента журнала Fortune Маргарет Бурк-УайтГде-то он там восклицает: коммунисты хотят – он же беседовал с Бухариным – коммунисты хотят превратить Россию за одно-два поколения в рай, но как это может быть с таким национальным характером, с такими привычками, с таким бытом!Владимир Абаринов: Вместе с тем нельзя сказать, что избалованный западным комфортом Драйзер (это, кстати, почти дословная цитата из отчета сопровождавших его людей) уклонялся от трудностей или боялся их. Старожилы Донецка, который тогда назывался Сталино, потом еще долго вспоминали, что Драйзер спускался в шахту. В отличие от Маяковского, кстати, который покрутился наверху, а под землю не полез. То есть Драйзер, видимо, действительно хотел почувствовать себя в шкуре шахтера.

    Слева направо: главный районный агроном Летьен, врач София Давидовская, Теодор Драйзер, Рут Кеннел и местный сопровождающий. Сталино, декабрь 1927 года​Александр Долинин: Ему было интересно. Он вообще человек был смелый и любил экстремальные ситуации. Во время поездки - это видно по отчетам сотрудников ВОКС – надо было бы еще добраться до архивов ГПУ-КГБ-ФСБ и посмотреть, что писали стукачи в своих отчетах для этой организации о Драйзере -но даже из этих воксовских отчетов видно, что он старался изменить программу: остановиться там, где его не ожидали зайти туда, куда его не очень хотели пускать сопровождающие лица. Нечасто ему удавалось уйти из-под этой опеки.Тут ведь надо еще представлять себе – может быть, современные молодые люди себе не отдают в этом отчета – что к каждому видному иностранцу приставляли сопровождающих лиц, которые вели его туда, куда планировалось, и объясняли ему все, что он видел, соответствующим образом – короче говоря, вешали ему лапшу на уши. И у иностранца практически не было возможности от этой опеки избавиться. А у Драйзера была двойная опека.Сразу после приезда в Москву он познакомился с американкой коммунистических взглядов по имени Рут Кеннал, и она очень быстро стала его любовницей. Ее же он нанял своим персональным секретарем и переводчиком, потому что она до этого прожила пять лет в Москве и хорошо знала русский язык, русские нравы и русские обычаи. Плюс к тому ВОКС приставил - буквально навязал - к нему еще одного секретаря и переводчика.Плюс бóльшую часть путешествия с ним проделала врач, которая тоже писала отчеты о поведении Драйзера. Вот они втроем полностью контролировали его. Тем не менее ему удавалось иногда выскользнуть из-под их опеки, перемолвиться словом с какими-то людьми, которые знали иностранные языки (кроме английского, он свободно говорил по-немецки). Они ему говорили, что не все так хорошо в нашей советской России, как ему показывают. Так что Драйзер старался выйти из-под контроля. Он прекрасно понимал, что ему навязывают определенную картину советского общества и старался по возможности выскользнуть.

    Ученики сельской школы. 1931. Фото Маргарет Бурк-Уайт
    Владимир Абаринов: В апреле 1936 года в своей лекции студентам Института красной профессуры Сергей Динамов рассказывал, каким именно образом Драйзер выскальзывал из-под надзора:Приехал он к нам с твердым намерением обмануть большевиков и уверенностью, что большевики хотят его обмануть (…) Ему казалось, что ему покажут специально подготовленные детские дома, казармы, тюрьмы и т.д. С вечера он заказывал, что он хотел бы посмотреть. Ему составляли список. Но если в списке, например, была указана Бутырская тюрьма, то он выражал желание осмотреть Таганскую тюрьму, причём следил, чтобы никто не подходил к телефону. Когда с ним поехали на Юг, то по дороге, на одной из станций, не предупредив никого, он сходил с поезда и отправлялся в город, в деревню. Всё время он обманывал нас.Рут Кеннел, кстати, тоже не откажешь в едком остроумии, но в ее случае – уже по отношению к Драйзеру. Она пишет, например, так:Особенные лишения ожидали его при поездке на Юг.- Я уже примирился с тем, чтобы не умываться, — заметил он, обозрев умывальные приспособления в гостинице.Мы с негодованием напомнили ему о том, что русские тоже имеют обыкновение мыться и повели его в общественные бани. Это было в Ростове-на-Дону. Он таскал с собой повсюду огромный сверток с американскими деньгами и обменивал их по мере надобности на рубли, ворча при этом на курс. Но с тех пор, как за него стал платить ВОКС, сверток почти перестал уменьшаться.Когда мы пришли в баню, он передал его мне, и мы хранили его… в том единственном месте, куда мы не могли за ним последовать.Здесь надо сказать, что в Москве он подписал роскошный по тем временам контракт с Госиздатом, причем отчаянно торговался – вот откуда сверток долларов. А в новороссийском порту, рассказывает Рут Кеннел, «наш опекаемый друг вдруг прислонился к решетке дока и отчаянно почесываясь, заявил: «Боже, кажется у меня вши!».Александр Алексеевич, помимо книги «Драйзер смотрит на Россию» существует еще «Русский дневник» Драйзера. Что это такое? Чем эти два текста отличаются друг от друга?
    Александр Долинин: Надо рассказать о существовании трех слоев драйзеровского текста. Эта книга была написана на основе путевых записок, которые Драйзер вел в России. Но бóльшую часть этих заметок или записок писал не он, а писала эта самая Рут Кеннал – она давала Драйзеру машинописную копию. Этот дневник издан. И в этом дневнике очень хорошо видны слои. Некоторые части выделены курсивом – это то, что Драйзер писал от руки, а некоторые нет - это то, что Рут Кеннал печатала. Потом Драйзер вывез эти материалы из Советского Союза - с трудом, их хотели у него отнять – и уже в Америке вносил правку туда и писал книгу. Тут даже четыре слоя получается. И они отличаются, естественно, друг от друга. Что-то Драйзер вписывает задним числом, что-то он понимает позже, когда уже находится в Америке, что-то, наоборот, скрывает, что-то изменяет. Это вообще довольно интересная тема для исследования – посмотреть, как рождалась эта книга «Драйзер смотрит на Россию».
    Владимир Абаринов: Рут Кеннел написала рецензию на эту книгу в «Вестнике иностранной литературы». Там говорилось, что книга «приведет, пожалуй, в отчаяние всех критиков и в то же время даст обильную пищу и друзьям, и противникам Советской России», потому что она отличается «ошеломляющей путаницей суждений»:В нем несомненно происходила сильная борьба в продолжение тех месяцев, что он колесил по всему Союзу. Новые теории общественной жизни явились вызовом всем его раз и навсегда установленным убеждениям.Но вот что интересно, Александр Алексеевич. Многих западных визитеров – самый известный пример в этом отношении, конечно, Андре Жид – поездка в Советский Союз отвратила от социализма. А с Драйзером произошла обратная метаморфоза. Он уверовал социализм и в конце жизни даже вступил в компартию. Как вы это объясняете?


    Теодор Драйзер участвует в кампании за освобождение Тома Муни – профсоюзного активиста, приговоренного к пожизненному заключению за теракт в Сан-Франциско. На плакате Драйзер назван «лучшим другом русских детей».​
    Александр Долинин: Я думаю, что движение Драйзера к коммунизму было несколько более сложным. Поездка в СССР – это ведь все-таки 1927-28-й годы. Это время относительно диетическое, хотя Драйзер не понимает, ему никто, видимо, не рассказывает, что он находится в Советском Союзе во время острейшей фазы политической борьбы, борьбы за власть в верхах коммунистической партии. Вот он много раз в своем дневнике и даже, кажется, в книге обвиняет председателя ВОКСа мадам Каменеву в том, что она не очень много внимания уделяла ему, его персоне и его поездке по СССР. Если мы взглянем на эти события исторически, мы поймем, почему мадам Каменева, жена Льва Каменева и родная сестра Льва Давидовича Троцкого, не могла уделить больше внимание Драйзеру. Ее занимали совсем другие проблемы. Именно в эти месяцы высылали Троцкого в Казахстан, арестовывали и выгоняли из партии ее мужа, и ее собственное положение находилось под угрозой, она вскоре его потеряет, конечно. Все это проходит мимо Драйзера, он не понимает, что происходит, смотрит без глубинного понимания происходящих в
    политике событий.

    Ольга Каменева в рабочем кабинете. 1927Второе – это, конечно, «ищите женщину». Рут Кеннел и его связь с ней, об этом говорят биографы Драйзера, повлияли на его отношение к социализму, к коммунизму, к советской России, потому что она была предана делу коммунизма и, как пишут, до конца жизни, а умерла она где-то в 1960-е годы, была большим другом Советского Союза. Она в спорах с Драйзером отстаивала коммунистическую идеологию и в какой-то степени повлияла на него.Тем не менее книга «Драйзер смотрит на Россию» не была воспринята как апология режима, социализма и Советского Союза. Недаром в СССР ее запретили, она 60 лет лежала в спецхране. Почему? Потому что там есть две опасные главы. Все там очень благожелательно от отношению к новому строю, к новому миру, кроме двух глав. Одна называется «Тирания коммунизма», а другая – «Пропаганда с довеском».В одной из них он говорит, что режим осуществляет власть через насилие и рассказывает о слежке, о стукачах, об арестах, о расстрелах, несправедливом преследовании людей, об отсутствии гласности, о судебной системе, которая полностью подчинена государству и задачам коммунистического строительства. Это одна глава.В другой он говорит о пропаганде и отсутствии свободы творчества и свободы слова, пишет о том, что все художники, режиссеры, писатели, поэты, журналисты – все так или иначе в советском режиме становятся пропагандистами. А он встречался с Эйзенштейном, Таировым, Маяковским, с Бриками, с Третьяковым, с Пильняком, с другими писателями и поэтами. Он встречался с Бухариным и обсуждал с ним проблему несогласных в советской России, требовал от Бухарина объяснить, как советский режим собирается обращаться с теми, кто не принимает коммунистической идеологии, не верит в коммунистические идеалы – и Бухарин постоянно уходил от ответа на поставленные вопросы. Так что эту книгу нельзя назвать прокоммунистической.Что произошло дальше? Изменились экономические и социальные условия в западном мире, и на фоне кризиса начала 1930-х годов положение в Советском Союзе стало казаться значительно более симпатичным, чем раньше. Вот причины этого поворота к коммунизму. Драйзер начинает выступать резко в защиту Советского Союза именно в 1930-х годы, а не в конце 1920-х. Он сам говорил, что его интересуют “cоnditions” – условия человеческого существования, включая, конечно, и социально-экономические условия. Когда он приезжал в Советский Союз, социально-экономические условия, которые он там наблюдал, были ужасающими. а условия в Соединенных Штатах, откуда он уехал, были весьма хороши. В 30-е годы все переменилось: безработные на Западе, очереди за бесплатным обедом, нищие, разорившийся бизнес. А в Советском Союзе, судя по отчетам таких продажных сволочей, как корреспондент «Нью-Йорк таймс» Дюранти, все обстояло совершенно замечательно: пятилетний план, рост производства, отсутствие безработицы, и так далее. Вот тогда и происходит поворот западных интеллектуалов к Советскому Союзу.
    Владимир Абаринов: Уолтер Дюранти стал в США синонимом журналиста-лжеца. Он отрицал голодомор, всячески восхвалял Сталина и его мудрую политику, описывал большие московские процессы в угодном Кремлю духе, и многие ему верили – в 1932 году он был удостоен высшей журналистской награды, Пулитцеровской премии, за свои корреспонденции из Советского Союза. В наше время эту премию у него неоднократно пытались отобрать посмертно, но Пулитцеровский комитет ответил, что ему трудно судить, лгал ли Дюранти сознательно или сам был введен в заблуждение.Александр Алексеевич, что же это за вопрос, на который искал ответ Драйзер в Советском Союзе и, судя по всему, так и не нашел?
    Александр Долинин: Напоминает вопрос, который ставил Достоевский в «Записках из подполья»: можно ли изменить человеческую натуру? Можно ли создать такое общество, в котором будет отсутствовать индивидуальность? Можно ли создать общество, где все будут счастливы и все будут соединены в едином порыве? Способна ли человеческая натура выдержать такую нагрузку? Он спрашивает: ну хорошо, вот они создадут такое идеальное общество, а не появятся ли в нем опять люди, которые захотят больше, чем другие, у которых будут свои собственные сильные желания, которые захотят тем или иным способом выделиться из этой общей массы? Он считал, что такова человеческая натура. Это его и восхищало, и пугало, потому что в этой натуре есть, конечно, и добро и зло. Вот он и ставил постоянно этот вопрос: утопия ли это или это все-таки жизнеспособный проект социального переустройства? И постоянно говорил о человеческой натуре.И второе, что он там замечает – то же, что у Булгакова в «Мастере и Маргарите»: под оболочкой всеобщего равенства, пусть равенства в нищете и бедности, тоже есть социальное неравенство, только скрытое. У него есть такая сцена в дневнике. Он идет к себе в гостиницу и проходит мимо нищих, оборванных, которые просят милостыню на улице, заходит в гостиницу – и там прекрасно одетые молодые мужчины и женщины танцуют под американский джаз. И вот он говорит: да, неравенство, привилегии и отсутствие привилегий, униженные и оскорбленные и, наоборот, сильные мира сего есть и в том обществе, которое декларирует равенство всех граждан без исключения. Для него это очень важно: человеческая натура, которую большевики пытаются изменить, изнасиловать, выдержит ли она, способна ли она на такие резкие изменения?
    Владимир Абаринов: В 1930 году в Москве, в издательстве Комакадемии, вышел третий том «Литературной энциклопедии» - на буквы Г и Д. Там есть статья о Драйзере. Написал ее Сергей Динамов. Статья заканчивается следующей фразой:После поездки в СССР, в 1928, Д. опубликовал книгу «Драйзер смотрит на Россию» (Dreiser looks at Russia), в к-рой, наряду с ошибочными взглядами и неверным освещением советской действительности, имеется ряд положительных моментов, вызвавших ожесточенную кампанию буржуазной прессы против писателя.Рут Кеннел, так горячо спорившая с Драйзером, в конце концов разочаровалась в коммунизме (здесь мой уважаемый собеседник ошибся), вернулась в Америку и, в отличие от Драйзера, полностью прекратила общение со своими советскими знакомыми. В марте 1936 года Сергей Динамов написал Драйзеру грустное письмо:Дорогой Драйзер,Ваш последний портрет на стене, Ваше последнее письмо на столе — есть для меня милые вестники того, что Вы живете, работаете, думаете.Как хотел бы я поговорить с Вами. Подумать только, что восемь лет прошло с тех пор, как мы с Вами сидели на московском вокзале. Восемь долгих лет! От меня за это время ушло многое и столь же многое пришло.Мир стал казаться больше и я стал лучше понимать Вас. Только сегодня я перечитал все мои статьи о Вас. Теперь я бы написал их иначе, и я сделаю это. Я повернусь, и снова пройду свой путь к Вам и Ваш путь к сегодняшнему дню. Разве не для того мы созреваем и старимся, чтобы лучше понимать друг друга?Почему Вы мне написали об адресе Ruth Kennell? Она плохо себя ведет по отношению к нам. Зачем? Глупая girl! Это и жалко и смешно — листок хочет свалить дуб, свалившись с его ветвей.Вероятно, Теодор Драйзер так никогда и не узнал о том, что его молодой друг Сергей Динамов был в сентябре 1938 года арестован по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации, а 16 апреля 1939 года расстрелян.Председатель правления ВОКС Ольга Давидовна Каменева была арестована в 1935-м, расстреляна в сентябре 1941-го в Орле, накануне сдачи города немцам.Рут Кеннел умерла в 1970 году. За несколько месяцев до ее смерти в США вышла ее книга «Теодор Драйзер и СССР. 1927-1945. Хроника из первых рук».Теодор Драйзер скончался 28 декабря 1945 года. Книга «Драйзер смотрит на Россию» впервые издана по-русски в 1998-м. «Русский дневник» не издавался на русском языке никогда.


    Если человек сделал тебе больно, не отвечай ему тем же, сделай добро. Ты другой человек. Ты лучше.
     
    MelodiaДата: Пн, 03.12.2018, 23:18 | Сообщение # 12
    Группа: Летописец
    Сообщений: 3092
    Статус: Offline
    Анри Барбюс
    Французский писатель и журналист Анри Барбюс был одним из первых представителей западной интеллигенции, который с восторгом встретил Октябрьскую революцию. Вдохновленный революцией, он вступил в Компартию Франции. В своих сочинениях он бичевал капиталистов — эксплуататоров и восхвалял деятельность товарища Сталина. Именно ему принадлежит знаменитая фраза «Сталин — это Ленин сегодня». В 1935 году он приехал в Москву писать биографию Сталина, заболел пневмонией и умер.

    "На протяжении почти четверти века Ленин шаг за шагом исподволь готовил самый потрясающий переворот в истории человечества. Всем своим существом он отдался стоящей перед ним задаче. В течение всех этих лет он не переставал быть подлинным вождем и вдохновителем движения; он был тем, кто нанес рассчитанный, решающий удар, преобразивший в октябре 1917 года облик всего мира и изменивший течение мировой истории. На карте мира среди капиталистического хаоса возникла социалистическая страна.

    Для Ленина слова <политика> и <человечность> стали синонимами. И если мы говорим, что любые действия этого вождя профессиональных революционеров сливались с его политической деятельностью и что он пронизывал политическим смыслом и духом партийности все, чем он занимался, то тем самым мы хотим сказать, что он был великим гуманистом...

    С какой бы стороны ни подойти к огромному наследию ленинизма, убеждаешься в том, что благодаря своему колоссальному размаху оно имеет существеннейшее значение не только для прогресса, но и для спасения самой цивилизации и рода человеческого."
    [1]

    "Когда произносится это имя, мне кажется, что одним этим уже сказано слишком много и нельзя осмеливаться высказывать свою оценку о Ленине. Я еще слишком во власти того остро-тяжелого чувства, которое охватило меня при известии об исчезновении этого великого человека. Ленин является для меня одной из самых широких, одной из самых полных личностей, которые когда-либо существовали. Он в полном смысле этого слова выше всех осуществителей вековых усилий человечества."

    До конца жизни Барбюс собирал материал для большой биографии В. И. Ленина, которую не успел завершить. Предисловие к франц. изд. "Писем к родным" Ленина (опубл.1936) написано Барбюсом совм. с А. Куреллой.[2]

    Октябрьскую революцию 1917 года в России Барбюс воспринял как основную веху в современной истории, всемирно-исторического значения, давшее надежду европейским народам на освобождение от гнёта капиталистической системы. Написал второй антивоенный роман «Ясность» (1919). Под влиянием событий в России вступил в ФКП.

    В 1924 году выступил против репрессий участников Татарбунарского восстания со стороны Румынии. В своих сочинениях «Свет из бездны» (1920), «Манифест интеллектуалов» (1927) Барбюс резко критиковал капиталистическую эксплуатацию и буржуазную цивилизацию, одновременно активно пропагандируя процессы строительства социализма в СССР и лично деятельность Сталина.

    Писатель был в СССР с визитом в 1927, 1932, 1934 и 1935 гг.


    Если человек сделал тебе больно, не отвечай ему тем же, сделай добро. Ты другой человек. Ты лучше.
     
    Ракурсы » Миры земные » Планета людей » Друзья советского народа
    • Страница 1 из 1
    • 1
    Поиск:


    Copyright MyCorp © 2018
    Бесплатный хостинг uCoz


    Для добавления необходима авторизация